Евгений Бугров – Фантомики (страница 2)

Философ замолчал.

– Ну! И что дальше? – спросил один из нас.

– А дальше судите сами. Если смотреть по времени, получается, что сын того человека появился позже, чем жена, работники и хозяйство, чем дом и земля, на которой он и родился.

– А что, разве не так?

До нас не доходило его рассуждение.

– Не так, – он говорил подчеркнуто терпеливо, словно мы детишки малые. – Если смотреть в суть вещей, то увидим следующее. Вначале: человек решил родить сына, наследника, а все остальное призвано к этому событию, то есть, появилось позже.

– Чушь! – авторитетно сказал бригадир. – Ты перепутал причину и следствие.

– Нет, это вы путаете, – возразил философ. – Скажите, что бывает раньше: причина или следствие?

– Разумеется, причина! – воскликнули мы, начиная сердиться. Он что, за дураков нас держит? А он:

– Вот и получается, что именно сын послужил причиной появления жены, хозяйства и всего остального, а также был следствием, то есть, целью. По сути он больше, значительнее, хотя на свет появился позже.

– А при чем здесь обезьяна? – тупо спросили мы.

– Обезьяна, как весь животный мир, и вообще вся наша Вселенная, – и есть тот самый дом, жена и хозяйство, заведенное ради человека, то есть, ради Сына, Наследника.

– Это притча! – возразили мы. – В жизни все не так.

– Почему не так? Вы вскапываете огород и садите картошку, чтобы к осени снять урожай. Именно урожай причина и цель огорода, а не наоборот. Не земля родит сама по себе, а ради картофеля мы возделываем землю, но иллюзия времени мешает нам понять это. Человек причина и следствие мироздания, а значит, он был раньше, и, по сути, значительнее.

– Получается, если человек главный, то делай что хочешь? – усмехнулся один из нас. – Гуляй, ребята!

– Нет, не получается. Человек, что младенец в колыбели, в глазах отца дороже дома и работников, и даже дороже жены, его родившей, однако до времени, пока не вырастет, не может заменить хозяина и к управлению домом не допускается. Ибо по глупости или детскому недомыслию может погубить все, с немалым трудом созданное для него же.

Озадачившись, мы молчали, не зная, что и возразить. Вроде бездоказательно, а опровергнуть невозможно. Вот так и получилось, что этот выскочка верх одержал. С того и повелось: каждый день споры да разногласия. О чем ни заговорим, наш философ опять выдаст что-нибудь эдакое, что переварить трудно, а пока вникаем, время спора проходит, и мы вроде как в дураках остаемся. А кому это приятно? День за днем пытались мы уловить его на пустом слове, но никак не получалось. Бригадир ходил злой, да и в нас копилось раздражение. Но и любопытство росло, иногда даже не до работы. И вот однажды наш «академик» заявил, что самое главное, что отличает человека от животных, вовсе не интеллект, не способность производить что-нибудь важное или полезное, а совершенно неуместное в наш век качество: альтруизм. Нет, я спорить не собираюсь. Качество красивое, однако наивное, даже глупое. Если я, например, или кто другой: этим качеством не обладаем, то мы уже не люди, а те самые обезьяны? По глазам мужиков я видел, что их посетили похожие мысли, некоторых аж передернуло. Однако напрямую грозить или пугать никто не стал, еще чего. Философу просто намекнули, что такое качество, как альтруизм, во главу угла ставить нельзя, не надо: себе выйдет дороже.

А он как баран, тут и уперся. Дескать, только благодаря альтруизму, человечество движется вперед, а не деградирует, и не вымирает подобно ящерам, мол, это единственное качество, за которое человеку прощаются не только его грехи, но грехи других людей, и даже грехи врагов, которые по сути вовсе не враги, а более темные души. Такие речи даже слушать спокойно невозможно. Не себя ли он записал в альтруисты, а нас в «более темные души»! Но мы еще удерживались в рамках интеллигентного спора, и даже пытались доказать, что человечество выживает не благодаря той или иной морали и развивается не по законам альтруизма, слово-то какое противное, а по законам науки и технического прогресса! Ну и так далее, что нормальному человеку объяснять не надо. А этому горе-философу, хоть кол на голове теши. Ведь видит, что мы не в себе, горячимся, руками машем, а руки у нас – лучше не попадайся. И говорит:

– Во все века человечество только и делало, что уничтожало своих лучших представителей, которые вопреки рассудку, иногда ценой жизни, двигали общество вперед.

– Например? – внутри мы уже клокотали от ярости, почти не скрывая, а он все туда же:

– Джордано Бруно. Галилео Галилей… Или тот же Иисус! Его распяли? Им же и спаслись.

– А ты вроде как Его ученик. Апостол значит, – сказал один из нас, поднялся и повел плечами. – И, если я двину тебя в челюсть, ты еще спасибо скажешь? И подставишь другую щеку?

Этот мужик был крут на расправу, не зря ходил в подручных у бригадира, и, признаться, мне очень хотелось, чтобы альтруист наш струсил, и отступил. Тогда бы мы рассмеялись, и дело с концом. Так нет!

– Спасибо не скажу, однако заранее вас жалею. Ударив без причины, не остановитесь, пока не убьете. А когда убьете, убедитесь, что я был прав, только поздно будет.

– Ну что же. Это надо проверить! – бригадир кивнул подручному, и взялся за топор.

Короче, не стало альтруиста. Если честно, мне его жаль. Перекуры сократились, работаем как проклятые, хорошие деньги зашибаем, бригадир доволен. Мы все соучастники, стали недоверчивей друг ко другу, и еще злее к посторонним, к нам вообще теперь – лучше не подходи. По ночам мне ужасно совестно, однако поделиться не с кем: бригадники вмиг зароют. А я, простите, не альтруист… И все же! Он был прав.

Две сестры

У некоего царя были две дочери, близняшки, внешне очень похожие, но разные по характеру. Где одна молча уступит, там другая будет слезы лить, пока своего не добьется. Одна настоящая рукодельница, без дела не сидит, а другая только и знает, что перед зеркалом вертеться. И во всем остальном, что ни возьми, они различались, как огонь и вода, лед и пламень, а внешне ни за что не отличишь. Царь любил обеих, что называется, души в них не чаял. Однако дочери есть дочери, пришла пора выдавать их замуж. От женихов поначалу отбоя не было, и это понятно, невесты красавицы, да за каждой, как говорится, полцарства в придачу. Но вот незадача. Одна дочь, хоть и не прекословила батюшке, поскольку любила его, но так горевала по предстоящей разлуке, что с лица спала. Зато вторая дочь готова была и за себя, и за место сестры замуж выйти. Поскольку скромница занемогла, на смотрины выходила ее сестра, только переодевалась. Очевидно, из вредности лукавая ветреница решила подобрать себе жениха покрасивее, да побогаче, а над ломакой-сестрой вздумала позабавиться. После длительных церемоний она выбрала себе заморского принца, а для сестры подгадала неизвестного путника, который здесь оказался случайно. Объявили двойную помолвку, и сестры на время разъехались, каждая со своим женихом, чтобы ознакомиться с будущими владениями и родней. Скромница так была огорчена, что из-за слез ничего не видела, и решила просто покориться судьбе.

Царь с нетерпением ждал возвращения дочерей, и вскоре они вернулись, и обе счастливые: одна будущими владениями, другая бедным путешественником, с которым нашла и любовь, и согласие. Стали готовиться к двойной свадьбе, тут-то и начались неприятности. Дочь-интриганка позавидовала чувствам сестры, чьей судьбой сама же распорядилась, и, пользуясь сходством, прогнала путешественника со двора прочь. Тот уехал без объяснений. Оскорбленный царь и безропотная сестра молча вздыхали меж собой, не понимая причины столь поспешного бегства. Тем временем и вторая свадьба расстроилась: заморский принц застал невесту в объятиях конюха, и тоже уехал. С тех пор и повелось. Приедут какие женихи, посватаются, и снова интриганка за двоих выступает, и сама же все нарушит! А сестра ее все грустит в своей девичьей светелке и ждет бедного путешественника, который в дальних странствиях, небось, и думать-то о ней позабыл. Кто знает, может, еще и вернется, если не совсем ослеп от обиды. Да, сестры похожи, но совершенно разные: кто их спутает? Их и зовут-то по-разному, хоть умеет одна подменить другую. Но кто имеет сердце, тот не обманется, и счастлив будет, да еще полцарства получит. А зовут их: Похоть и Любовь. Сестры и сейчас на выданье.

Фома неверующий

Жил на свете человек, который ни во что не верил, пока не убедится. Звали его Фома. Все бы ничего, таких людей много, но вот беда: он был очень любопытен. С таким характером одно мучение. Например, его никак не отпускал вопрос: есть Бог или нет? С одной стороны, верить в Бога хотелось, поскольку за это обещана загробная жизнь и все такое, однако, как верить, если нельзя проверить? Вот если бы знамение или чудо какое случилось, тогда другое дело, можно и праведником быть и посты соблюдать. А если обман, то какой резон поститься и поклоны бить? Глупо. И так он этим вопросом страдал, что однажды заболел и слег. Вот так он лежал на кровати и думал, как бы так умереть, чтобы не насовсем, а чуть-чуть: посмотреть одним глазком, убедиться, что да, Бог есть, и назад. Тогда и с верой будет все в порядке и любопытство успокоится. А если Бога нет, тогда, конечно, жалко, зато и покутить можно, не оглядываясь на разные поповские выдумки. Лежал он так, лежал, ничего не ел и не пил, думая, что вот-вот и начнет умирать, но ничего не происходило. День прошел, другой, третий. Фома начал молиться: очень просил Бога явить Себя, а иначе, дескать, он только зря умрет и никакой пользы не принесет ни себе, ни людям. И вот, после очередного забытья очнулся он на краю глубокой пропасти и сразу понял: свершилось. Однако не успел ни обрадоваться, ни испугаться.