Евгений Боровиков – Слепой котёнок (страница 19)

– Учёным, Василий Арсентьевич.

– А почему именно учёным?

– Ну, мне нравится узнавать всё новое: как что устроено, почему работает так, а не иначе. И хочу открыть что-нибудь важное.

– А учёным у тебя стать не получится, если судить по поведению. За последние два года на вашу троицу, включая Коврова и Гончаренко, поступали многочисленные жалобы от жителей Берёзовки: хулиганство, кражи, поджог, мелкие пакости просто без счёта. Ты прогуливаешь занятия, сбегаешь с уроков сам, да ещё и подбиваешь на это своих одноклассников. Отвратительно ведёшь себя в школе, конфликтуешь со взрослыми и сверстниками. В классном журнале у тебя в графе «поведение» за учебный год стоит «неудовлетворительно». При окончании школы, если ты вдруг до него дотянешь, а не загремишь в колонию для несовершеннолетних, у тебя будет такая характеристика, что ни в одно высшее учебное заведение тебя не примут – это я тебе точно говорю. Да что далеко ходить: будь у тебя двойки и тройки по основным предметам, тебя бы уже могли оставить на второй год, приняв во внимание неудовлетворительное поведение. Хоть учишься хорошо. Что скажешь в своё оправдание?

Парень опустил голову и начал рассматривать некрашеные доски пола, потемневшие от времени и истёртые тысячами ног. Помолчал немного, затем поднял на Василия свои ярко-зелёные глаза:

– Практически всё, что вы перечислили, правда, врать не буду. И в оправдание сказать особо нечего. Почти всё, что мы делали, это мои идеи. Мишка и Толька – хорошие ребята.

– Выгораживаешь приятелей? – усмехнулся Серков.

– Мы всегда друг за друга, как мушкетёры короля. Один за всех и все за одного. Читали Дюма?

– Читал, конечно, но ты давай, не отвлекайся. В чём причина твоего отвратительного и антиобщественного поведения?

Длинная пауза. Виктор глубоко задумался, нахмурив тонкие брови и глядя в угол кабинета.

– Наверное, нам просто скучно. Заняться особо нечем, я большую часть школьной библиотеки перечитал, учебники свои все тоже. Родители ничего не выписывают, только «Правду», а она неинтересная. Вот и шатаемся весь день по селу. Другие пацаны нас даже в футбол играть не берут, говорят, что мы мелкие и только мешаться под ногами будем.

Василия удивил довольно взвешенный и спокойный ответ парнишки, скорее подходящий взрослому. Не ревёт, не размазывает сопли по щекам, как это делают в подобной ситуации его сверстники. Значит, и разговаривать с ним надо с позиции логики.

– А с поджогом как получилось?

– Утянули из дома папиросу, спрятались за тем старым сараем, да пробовали курить, как старшаки. Один из нас закашлялся, нечаянно выронил окурок, и сразу сухая трава занялась. Да так быстро, что не успели затоптать. Это прошлым летом в самую жару было. Мой отчим и отец Тольки помогли деду Пахому новый сарай поставить, доски купили. Влетело нам тогда так, что вспоминать страшно.

– И как, курить понравилось?

– Не-а, голова сильно заболела, а Тольку вообще стошнило. Больше не пробовали.

– А с отчимом у тебя как? – участковый что-то пометил в блокноте. Парень чуть скривился, видно было, что эта тема ему не очень нравится.

– Нормально, уживаемся. Лупит сильно, но только за дело. Мама его любит.

– Ты чего худой такой, с едой нормально у вас?

– Да, просто есть последнее время всегда хочется. Отчим говорит, что я расту.

Ещё одна запись в блокноте.

– Вещи с бельевой верёвки у Тамары Проскуриной с Летней улицы вы украли?

– Нет, это не мы.

– А кто украл, знаешь?

– Не-а, – помотал головой Виктор.

– А к Щербаковым кто в ночь на воскресенье залез? – парень как-то весь подобрался.

– А кто это?

– Щербаков – главный агроном совхоза. И ночью выбили окно в спальне его дочери, да повредили шкаф. И с этой самой дочкой твоя старшая сестра на днях крепко поругалась, насколько мне известно.

– А, это точно не Наташка, у неё алиби, она с мамкой на выходные в Челябинск ездила.

– Ты откуда слово «алиби»-то знаешь? – удивился Серков.

– Читаю много, – улыбнулся Виктор.

– Понятно. Ничего добавить по этому поводу не хочешь? – решил надавить участковый.

– Не, не знаю я, кто это, – наработанное годами чутьё подсказывало, что, скорее всего, врёт, паршивец. Но упёрся, сам не расколется.

– Если что узнаешь – приходи.

Дальше разговор пошёл ни шатко, ни валко. Безрезультатно опросив пацана по текущим делам отделения и персоналиям возможных подозреваемых, Василий приступил к заключительной части беседы:

– Слушай внимательно. Чтобы стать учёным, необходимо получить профильное образование в высшем учебном заведении. В свою очередь, для поступления в вуз нужны не только пятёрки в табеле, но и хорошие характеристики из школы и комсомола. Путь в комсомол лежит через пионерию, где надо зарекомендовать себя с лучшей стороны. Однако с таким поведением, как у тебя, в отряд попасть практически невозможно. И времени на исправление ситуации у тебя осталось мало – в пионеры сейчас принимают почти всех в четвёртом классе. Осознал?

– Осознал, – погрустнел Белов.

– Есть и другой путь. За все твои выходки, по совокупности, я уже должен поставить тебя на учёт в детско-подростковой группе отдела милиции за многочисленные правонарушения и асоциальное поведение. Затем на тебя сформируют дело и отправят его в комиссию по делам несовершеннолетних, поставят на внутришкольный учёт как трудного подростка, могут отправить на обязательные общественные работы. И если ты не исправишься, то пойдёшь на психолого-педагогическую экспертизу и после неё отправишься в спецшколу-интернат закрытого типа. А это, считай, что уже тюрьма для малолетних преступников. Ну а дальше воспитательная колония, и всё – судимость, ограничения при поступлении в вуз, при устройстве на работу – будешь дворником или разнорабочим, а не учёным. Но я дам тебе один шанс исправиться. Всего один, слышишь, Белов?

– Да, – тихо ответил Виктор.

– Но при серьёзном правонарушении у меня не будет другого выхода, кроме как запустить весь этот процесс. Это моя работа – помогать советскому обществу воспитывать трудных подростков. И наказывать тех, кто не желает исправляться. Подумай хорошенько над всем, что я сказал. Захочешь поговорить – всегда можешь зайти ко мне. И если узнаешь о чём-либо из того, что я у тебя спрашивал – тоже приходи, помощь советской милиции тебе зачтётся, уж поверь мне. Или если узнаешь о каком-то преступлении. Вопросы, пожелания, предложения?

– Не одолжите Уголовный кодекс?

– Зачем он тебе? – не смог скрыть своего изумления Серков.

– Ну все пугают постоянно, говорят, что стану уголовником. Нельзя то, нельзя это. А почему и что именно нельзя и какое будет наказание – не объясняют толком, и в школе на уроках мы это не изучаем. И самому прочитать негде, в школьной библиотеке его нет, я уже спрашивал зимой. А у вас вон на столе лежит, – парень кивнул на стопку кодексов, в которой на самом верху оказался не так давно принятый УК РСФСР тысяча девятьсот шестидесятого года.

– На три дня могу дать, устроит? – после паузы ответил участковый.

– Да, я успею прочитать, спасибо большое!

***

Выйдя из опорного пункта милиции, я медленно побрёл по улице, волоча потяжелевший на вес кодекса школьный портфель. Состояние собранности, в которое я себя загнал перед встречей с участковым, рассеялось, и на меня накатило чувство внутренней опустошённости и апатии. Как же много, оказывается, знает обо мне и о наших с парнями проделках Василий Арсентьевич: что у меня отчим, а не отец, про сгоревший сарай и всё прочее. Поперебирав в голове мысли, я пришёл к довольно простому выводу: работа участкового и заключается в том, чтобы знать как можно больше обо всех жителях села. Да и Лидия Ивановна явно рассказала Серкову всё, что у неё накопилось на мой счёт: про прогулы, драки и годовую оценку поведения. А история с битвой семейств Беловых и Синичкиных прямо в школьном классе вообще стала на какое-то время главной сельской сплетней.

Отдельно волновали вопросы по поводу моего ночного визита к дому Щербаковых. Неужели я где-то так сильно прокололся в своей вылазке? Нет, вряд ли. Будь участковый хоть немного уверен в моей причастности, он бы уже поговорил с родителями, да и диалог со мной вёл бы совсем по-другому. Но как он умудрился узнать, что Наташка с этой Веркой поцапались? Всё-таки милиция – это вам не хухры-мухры, как любит повторять дедушка.

Разговор с участковым заставил меня здорово приуныть. Такое будущее, как обрисовал мне Василий Арсентьевич, меня пугало: комиссия, спецшкола, колония. Взрослые пацаны в этой спецшколе наверняка окажутся пострашнее самых отъявленных местных хулиганов – ведь те, кого туда законопатили, своё по улицам городов и сёл уже отгуляли.

Я скосил глаза на значок октябрёнка, прицепленный к школьному пиджаку слева, напротив сердца. Годами я носил его просто потому, что этот значок мне выдали в первом классе на линейке, как и всем моим одноклассникам. При этом взрослые говорили много красивых и умных слов, а мы, семилетки с ветром в голове и шилом в тайном месте, просто получили по значку и забыли о нём уже к вечеру, снова погрузившись в свои детские дела. Поэтому общество регулярно брало нас за коллективную шкирку и макало носом в мир, где есть не только права, но и обязанности. Нас привлекали к разнообразным октябрятским делам: мы помогали одиноким старикам, собирали макулатуру и металлолом, подтягивали отстающих в учёбе одноклассников, поддерживали чистоту и порядок в школе, участвовали в трудовых десантах – да много чего. Классы поделили на звенья по пять человек и назначили командиров, которые следили за успеваемостью и поведением остальных членов своей группы и служили координаторами наших активностей. Машке вот сильно не повезло иметь в своей пятёрке такого хулигана и вольнодумца, как я.