Евгений Борисов – Ошибка 404: Слепая зона (страница 9)

Лифт поднял его на пятый этаж – в самое сердце «Open Space».

Здесь «Наследие» открывалось во всем своем пугающем масштабе. Огромное пространство, разделенное лишь прозрачными перегородками, напоминало муравейник, работающий на сверхвысоких частотах. Максим шел по центральному проходу, и звук его собственных шагов – жесткий, тяжелый, подбитый металлом – казался инородным телом в этом царстве мягких ковровых дорожек и вежливого шепота.

Он видел сотни людей в светлых рубашках. Они перемещались между столами, заваленными макетами школ в Сибири и графиками распределения гуманитарной помощи в Африке. На первый взгляд – идиллия глобальной добродетели. Но Максим, проходя мимо, видел «патологию».

Сотрудники говорили приглушенно, словно в церкви или в реанимации. Никто не смеялся. Никто не стоял у кофемашины дольше тридцати секунд. Каждое движение было функциональным. Когда кто-то из руководителей проходил мимо, люди непроизвольно выпрямляли спины, а звук их клавиатур – клик-клик-клик – становился интенсивнее, превращаясь в нестройную дробь. Это была имитация жизни, возведенная в культ, декорация, за которой скрывался первобытный страх ошибки.

Прозрачность офиса была ложной. Стеклянные стены не создавали доверия – они создавали идеальный паноптикум. Каждый видел каждого, и каждый знал, что за ним наблюдают не только коллеги, но и десятки объективов под потолком. В этом мире не было интимности, не было места для сомнений. Всё – от наклона головы до выражения лица у кулера – было объектом мониторинга. Максим чувствовал на себе это давление. Он ощущал себя цифровым вирусом, который проник в здоровую клетку и теперь отчаянно мимикрирует под её органеллы, стараясь не выдать свою чужеродную природу.

В центре холла висел гигантский экран. На нем без звука транслировался ролик: Волков пожимает руку губернатору, Волков на фоне строящегося госпиталя, Волков гладит ребенка по голове. Его лицо было воплощением спокойствия и уверенности. Видеоряд сопровождался торжественной, едва слышной музыкой, которая подмешивалась к шуму кондиционеров, создавая гипнотический эффект.

С этого ракурса штаб-квартира окончательно оформилась в его сознании как «государство в государстве». Здесь были свои неписаные законы, своя валюта лояльности и своя тайная полиция. Волков приватизировал саму идею добра, превратив её в непроницаемую броню для своих махинаций. Кто посмеет задавать вопросы аудита человеку, чье имя выбито на мраморных досках благотворителей по всей стране?

– Эй, Соколов! – окликнул его грубый, наждачный голос, перекрывший офисный шум. Звук был настолько резким, что несколько сотрудников за ближайшими столами синхронно вздрогнули, но тут же уткнулись в мониторы.

Максим обернулся. Перед ним стоял крепкий мужчина в сером пиджаке, который сидел на нем так плотно, словно под тканью был скрыт кевларовый бронежилет. У мужчины были водянистые, почти бесцветные глаза и тяжелый, «бульдожий» подбородок, иссеченный старым шрамом.

– Я Петров. Начальник СБ, – мужчина не протянул руки. Он просто осмотрел Максима долгим, липким взглядом, словно оценивал подозрительный пакет с мусором, оставленный в чистой зоне. От него пахло крепким табаком и мятной жвачкой – запах человека, который подавляет свои привычки так же жестко, как и чужую волю.

– Ты опоздал на три минуты, – Петров демонстративно взглянул на свои массивные часы.

– Я изучал периметр, – нагло ответил Максим, глядя Петрову прямо в переносицу. – У вас в холле слепая зона под центральной колонной. Если я её заметил за десять секунд, то профессионал заметит за пять. А еще у вас магнитный замок на пожарном выходе слева издает не тот тон при закрытии. Пружина просела. Его можно вскрыть обычной пластиковой картой, если знать вектор давления.

Глаза Петрова сузились. В них на мгновение вспыхнула ярость, которую он тут же подавил, сменив её на холодное, оценивающее любопытство. В этом мире наглость, подкрепленная знанием дела, была лучшим доказательством подлинности.

– Острый глаз – это хорошо. Надеюсь, твой язык не быстрее твоих мозгов, – Петров кивнул в сторону закрытого коридора, облицованного темными, поглощающими звук панелями. – Пошли. Бельский ждет отчет по «Зениту», а Волков нервничает. А когда Волков нервничает, я начинаю искать, кого бы скормить системе, чтобы она снова заработала ровно.

Они пошли по коридору, который разительно отличался от светлого «Open Space». Здесь не было окон. Освещение стало направленным, высвечивающим лишь узкую полоску ковра. Максим чувствовал, как за его спиной смыкается «стеклянный занавес». Звуки большого офиса – шелест, шепот, писк замков – остались позади, сменившись глухой, ватной тишиной спецблока, в которой звук их дыхания казался неестественно громким.

– Красивое место, – бросил Максим в спину Петрову, стараясь прощупать границы дозволенного. – Сколько стоит квадратный метр совести в этом районе?

Петров остановился у массивной двери, приложил палец к сканеру и обернулся. Сканер издал низкий, вибрирующий звук подтверждения. На лице СБ-шника промелькнула тень подобия улыбки – хищной, понимающей и абсолютно лишенной тепла.

– Здесь не торгуют совестью, Соколов. Здесь торгуют будущим. А будущее всегда стоит дороже, чем ты можешь себе позволить. Заходи. И постарайся не дышать слишком громко. Стены здесь имеют не только уши, но и память.

Дверь открылась, приглашая их в кабинет, где воздух был еще холоднее, а тишина – еще абсолютнее. Максим переступил порог. Первый уровень пройден. Он был внутри организма. Теперь начиналось самое сложное: не дать антителам распознать в нем чужеродный элемент и не сгореть в огне этой стерильной преисподней.

Кабинет начальника службы безопасности фонда «Наследие» напоминал не место для работы, а операционную или допросную комнату в секретном НИИ. Здесь не было окон, а значит – не было времени. Стены были облицованы звукопоглощающими панелями графитового цвета, которые, казалось, всасывали в себя любой звук, не давая ему отразиться. Освещение – скрытые светодиодные ленты с мертвенно-холодным спектром – заставляло кожу выглядеть серой, а тени – глубокими и резкими.

Единственным ярким пятном была стена из десяти мониторов, на которые в реальном времени транслировались десятки ракурсов из офиса, парковки и серверных. Это были глаза здания, и сейчас все они смотрели в затылок Максиму.

Петров не сел за стол. Он прошел к массивному кожаному креслу в углу и жестом указал Максиму на простой стул с жесткой спинкой, стоящий прямо по центру комнаты. Стул был закреплен на полу – классический прием, лишающий человека возможности даже минимально изменить пространство под себя.

– Присаживайся, Соколов, – голос Петрова в этой акустике звучал плоско, без обертонов. – В ногах правды нет. В цифрах, впрочем, тоже.

Максим сел. Он не стал принимать позу смиренного соискателя. Вместо этого он развалился на жестком стуле, закинул ногу на ногу и достал из кармана куртки пачку жвачки. Он действовал нарочито медленно, демонстрируя, что холод этого кабинета его не трогает. Но внутри него работала мощнейшая аналитическая машина. Он не просто смотрел на Петрова – он сканировал его, как уязвимый сервер.

Максим зафиксировал: Петров держит в руках старую бензиновую «Zippo». Он не прикуривал, он просто вращал её между пальцами – вверх, щелчок, вниз. Ритм был рваным. «Внутренняя агрессия подавлена, но готова к детонации», – отметил Максим. Он следил за зрачками Петрова: в холодном свете диодов они должны были быть узкими, но они то и дело расширялись, когда Петров задавал вопрос. Это означало выброс адреналина. СБ-шник не просто проверял его, он сам был на взводе. Фонд трясло, и Петров чувствовал, как почва уходит из-под ног.

– Смотря чьи цифры, – ответил Максим, отправляя подушечку в рот и демонстративно не сводя взгляда с переносицы противника. – Если мои, то в них правды больше, чем во всем вашем глянцевом годовом отчете.

Петров долго молчал. Это была профессиональная, выверенная пауза. Он взял со стола тонкую папку – то самое «липовое» досье, которое состряпал Архивариус – и начал медленно перелистывать страницы. Бумага сухо шуршала в мертвой тишине кабинета. Петров делал вид, что читает, но Максим видел: наклон его головы был избыточным, он подставлял левое ухо, словно пытался уловить сбивчивое дыхание собеседника.

«Взлом человека начат», – подумал Максим. Он намеренно замедлил свой пульс, используя дыхательную технику. Он должен был стать для Петрова «белым шумом» – предсказуемым в своей циничности и абсолютно спокойным.

– Алексей Викторович Соколов, – наконец произнес Петров, не поднимая глаз. – Кипр, Лимассол. Корпоративный шпионаж, два года под следствием, дело закрыто за недостатком улик. Скажи мне, Леша… как человеку, который «чистит» системы, удается оставить такой жирный хвост в Интерполе?

Максим заметил, как большой палец Петрова замер на крышке зажигалки. Ждал реакции. Максим усмехнулся, вкладывая в этот жест максимум пренебрежения.

– Хвост оставлен специально, начальник. Те, кому нужно, понимают: если я смог договориться с греческой полицией и выйти сухим из воды при таком объеме обвинений, значит, я умею решать проблемы, а не просто жать на кнопки. Вы же ищете не девственника в белых перчатках. Вы ищете того, кто знает, где находятся сточные трубы этой империи. Если вам нужен чистенький мальчик – ищите его в церковном хоре, а не в отделе кибербезопасности.