Евгений Бочковский – Другой Холмс, или Великий сыщик глазами очевидцев. Норвудское дело (страница 6)

– Боже мой!

– Слушайте дальше. – Сосредоточенность на ходе собственных мыслей позволяла Холмсу пропускать мимо ушей такие мелочи, как моя малодушная реакция. – Упавшая до нуля смертность в кварталах, где вы практиковали, привела тамошние похоронные агентства в панику, и они, используя все свои связи, вынудили муниципалитет законодательно лишить вас лицензии. Вот такая вышла благородная и вместе с тем трагичная история, придающая вам особый шарм мученика, претерпевшего невзгоды за свое человеколюбие. Не знаю, что женщинам больше по душе – пострадавшие герои или героические страдальцы, – но, несомненно, к обеим этим категориям у них имеется явная слабость, так что я учел на всякий случай и то и другое. И мое удовлетворение, Ватсон, смущено лишь неведением, как сильно я с упоминанием возможностей этого инструмента отклонился от истины.

– Боюсь, Холмс, ваше отклонение весьма существенно, – произнес я упавшим голосом. – Более того, осмелюсь даже заметить, что с градусником вы откровенно погорячились. Насколько мне известно, это простейшее действие ставит своей единственной целью измерение температуры тела.

– Единственной в посредственных руках! – возразил Холмс, блеснув торжествующим взглядом, каким обычно приветствовал изречения, служащие в силу ограниченности прекрасной мишенью для его критики. – Что не означает невозможности ситуации, когда чей-то склонный к гениальным озарениям ум вкупе с невероятной физической ловкостью – в данном случае и то и другое я высмотрел для мисс Морстен у вас – добился применением метода, чьи возможности ошибочно воспринимались ограниченными, неожиданно сильного терапевтического эффекта. Тем самым вы вывели эту процедуру на новый уровень. Известно, что порой даже обыкновенное слово – лучшее лекарство. Так почему же градусник не может в принципе исполнить роль сильнодействующего средства? Возможно, всё зависит от того, куда его поставить и как? Может, вас единственного осенило прозрение, пока остальные пребывали во тьме невежества? Почему бы и нет! И не спорьте. Вы же не пробовали, значит, не можете судить. А главное, не может судить и мисс Морстен и, похоже, хвала ей, не имеет к этому ни малейшего желания. Так что же вас так обеспокоило?

– Мне непонятно, зачем вам понадобилась эта безумная фантазия?! – воскликнул я. – Вы говорили о цели. С какой же целью, хотел бы я знать, вы взялись так настойчиво очаровывать мною эту невинную девушку?

– Признаться, я возлагаю большие надежды на это дело. Вы скажете, подумаешь, всего-то забот, присутствовать при разбирательстве больше для виду в качестве, так сказать, моральной поддержки, где всё утрясется и без нас. Но не забывайте, в этой истории случилась уже масса таинственного, и не факт, что сегодня вечером всё само собою мирно разрешится. Намерения этого странного доброжелателя нашей клиентки по-прежнему неясны, а значит, могут оказаться опасными. Я очень надеюсь, что здесь всё не так просто и нам тоже найдется достойное применение. И вот теперь я перехожу к вашему вопросу. Если дело повернется так, что нам придется активно вмешаться, а не просто скромно топтаться рядом, вы, Ватсон, возьмете на себя главную и самую заметную роль. Скажу больше. Этим делом от начала и до конца будете заниматься вы.

Заметив изумление на моем лице, Холмс засмеялся и принялся меня успокаивать:

– Да нет же. Конечно, мы, как и всегда, вместе распутаем этот клубок. Вернее, это сделаю я с вашей скромной помощью. Но выглядеть это должно так, будто вы самостоятельно блестящим образом избавили мисс Морстен от всех проблем, связанных с этой историей.

– Я всё еще ничего не понимаю, – признался я.

– Потому что вы совершенно забыли о нашей первостепенной задаче, важность которой далеко превосходит все остальные дела, включая историю нашей очаровательной гостьи. И вы, мой друг, кстати, в обращении с нею в ближайшие дни должны быть не менее очаровательны. У нас нет права упустить такую важную птицу. На прошлой неделе мы с миссис Хадсон привели в порядок наши взгляды на сложившиеся меж нами финансовые взаимоотношения. После этого она выразила надежду, что такой же порядок установится у нас и в самих делах. Как вы знаете, мы должны ей за квартиру, и мне пришлось признать вслед за нею, что эта задолженность неуклонно растет. Общими усилиями мы определили фактический долг, а также договорились, какую часть необходимо покрыть в ближайшие три месяца. Миссис Хадсон ситуация представляется вполне ясной, так как она полагает, что вы теперь, как писатель, зарабатываете немалые деньги. Откуда ей знать, что в своих отношениях со «Стрэнд мэгазин» вы заняли столь пассивную, я бы даже добавил, самоуничижительную позицию! Если даже мне, вашему другу, это кажется, мягко говоря, странным. Тем более после того, как я узнал от миссис Хадсон, что вы тайком от меня занимаете у нее деньги. Причем аккурат в день выхода вашего очередного шедевра. Как это понимать, Ватсон? Вы что, проматываете свой авторский гонорар в игорном доме? Или, быть может, вы сделались литературным негром и вынуждены гнуть рабскую спину на какого-нибудь мерзавца Дюму? Может, вы у него на крючке?

– У кого? – не понял я.

– У Дюмы, у кого! Я слышал, на него все писаки трудятся. То есть абсолютно все, кто умеет писать. Видно, он еще тот шантажист. Признайтесь, он вас поймал на чем-то и вы не только пишете для него, но еще и приплачиваете за такое удовольствие? Мне что – пойти к этому Дюме и потребовать, чтобы он, прохвост этакий, оставил вас в покое?!

Он замолчал, ожидая от меня ответа. В который уже раз мы вернулись к самому болезненному для меня вопросу, отравляющему мне жизнь весь последний год. Ничего не изменилось, я по-прежнему исправно занимаю у миссис Хадсон очередной «свой гонорар», чтобы Холмс мог порадоваться моим успехам в издательских кругах, и вот, наконец, всё выплыло наружу. А мне всё так же нечего сказать, и я вынужден снова и снова сокрушенно пожимать плечами, стараясь каждый раз разнообразить исполнение каким-нибудь оригинальным элементом, прибавляющим новизны, чтобы у Холмса не создалось впечатление, что мы уныло ходим по кругу.

– Поймите уже, Ватсон, – продолжил Холмс, не очень впечатленный, как мне показалось, моей последней версией (череда быстрых пожатий с краткой задержкой в верхней точке, усиленных выразительным покачиванием головы и разведенными в сторону руками), – что с усугублением проблем повышаются и ставки. Справедливости ради я не могу не признать, что мы добились популярности во многом благодаря вам. Что ж, в таком случае вы же, мой друг, поможете нам обрести и финансовое благополучие.

– Каким образом? – насторожился я.

– А вы еще не поняли? – удивился Холмс. – Я предлагал вам потребовать от «Стрэнда» достойного вознаграждения за ваши рассказы, но вы упрямо держитесь скромности. Ладно, применим это ваше качество в более уместной ситуации. Скромнику идеально подойдет такая же скромница, но только с заманчивыми перспективами. Это сейчас мисс Морстен – бедная и непримечательная мышка, которой придется освежать мою память упоминанием своего имени, ходи она сюда хоть каждый день. Как там говорилось в письме? «С вами поступили несправедливо. Это должно быть исправлено». Безусловно, это тот самый доброжелатель, который посылал нашей малышке жемчуг, и вряд ли он считает именно этот факт несправедливостью и потребует назад свои жемчужины. Скорее, наоборот. Жемчуг являлся компенсацией несправедливости, и, вероятно, недостаточной, так что теперь мисс Морстен собираются уже по-настоящему облагодетельствовать. Представляете, какие там деньги?! Не сомневайтесь, в случае удачного завершения ее дела она станет по-настоящему богатой невестой.

– То есть вы предлагаете мне жениться на ней?! – воскликнул я, не поверив собственным ушам.

– Конечно! Аппетиты растут. Наши, по крайней мере, просто обязаны меняться именно в эту сторону. Я всячески расхваливал вас перед доверчивой девушкой, однако, уверяю вас, с нею не всё так просто. Дело в том, что необходимый нам вирус поражает только юные особи, а мисс Морстен на нашу беду из этого опасного возраста уже вышла.

– Можно подумать, с вами-то всё проще простого! – не удержался я от иронии, хотя всё еще был сбит с толку. – По-вашему, приданое невесты только выиграет, если дополнится ветрянкой или коклюшем?

– Говоря о мисс Морстен, я имел в виду романтизм, – пояснил Холмс. – Как известно, им заболевают в юности, и некоторый процент зараженных этой мерзкой болячкой отправляется на тот свет обычно довольно живописными способами – принимая яд, прыгая со скалы или из окна старой башни, стреляя в соперника или в себя и так далее. Остальные же благополучно перерастают этот период умопомрачения и превращаются в обычных хладнокровных мужчин и женщин, которых не проймешь уже ничем. Мисс Морстен давно уже не подросток, однако мне кажется, что особенности ее характера позволили упомянутой мною хвори задержаться в ее душе несколько дольше положенного. Иными словами, она всё еще сохраняет в себе признаки романтической натуры, так сказать на отживающей стадии. Догорающий закат особенно ярок. Последний всплеск уходящей в небытие страстности может выдаться на удивление бурным, так что пусть сдержанность этой девушки не вводит вас в заблуждение.