Евгений Бенилов – Человек, который хотел понять все (страница 51)

Когда папа умер от инфаркта, десятилетний Франц не почувствовал ничего, кроме стыда, что не чувствует ничего, кроме стыда; но почувствовать ничего другого не смог. На похоронах и мать, и старший брат поцеловали отца в лоб, а Франц испугался и не поцеловал, отчего ему стало еще стыднее. Однако на следующий день стыд прошел.

Иногда Франц вставал, сомнамбулически шел на кухню и ставил чайник на плиту. Открыв холодильник, он долго водил взглядом по пустым полкам, потом тихо закрывал дверцу. Идти вниз, в подвал не было ни желания, ни сил – и тут его осеняло: варенье! Про варенье-то он забыл!

Тогда он переводил глаза на кухонный стол, посреди которого высилась еще на треть полная десятилитровая банка, окруженная горой разорванных упаковок от снотворного.

Франц также вспоминал свои студенческие годы, особенно часто – третий курс, когда занятия, учебники и вообще вся математика вдруг опротивели ему хуже горькой редьки. Он хотел бросить университет, баловался марихуаной и кокаином, стал ходить по барам, а также встречался с двумя-тремя девицами одновременно. А больше всего в тот период Франц интересовался музыкой – у него всегда имелись к этому способности. В школе он восемь лет занимался с учителем игрой на скрипке, а в университете самоучкой освоил гитару – как он сам считал, на полупрофессиональном уровне. Он стал сочинять пьески и песенки и выступал с ними в студенческих клубах; дальше – больше, начал готовиться для поступления в консерваторию по классу гитары. Однако потом передумал: неопределенность карьеры музыканта казалась слишком большим риском для тех музыкальных способностей, которые он в себе ощущал – и никогда впоследствии он об этом решении не пожалел. А в начале четвертого курса Франц вновь заинтересовался математикой и, с легкостью выиграв стипендию, на следующий год поступил в аспирантуру.

А один раз была такая сильная вьюга, что Франц всем телом ощущал вибрацию стен... если все ходит ходуном здесь, на шестом этаже, что же творится на верхушке Дома? Ветер свистел и бил в окна, а он, скорчившись под одеялом и курткой, силился проснуться – чтобы укрыться чем-нибудь еще и хоть как-то спастись холода.

Однако прорваться сквозь тройной слой сна, воспоминаний и беспамятства у него недоставало сил.

Но чаще всего Франц вспоминал первые годы после защиты диссертации – самое счастливое время его жизни. Во-первых, он нашел работу в очень хорошем университете – причем, академическую должность, а не постдокторскую. А главное, после недолгого разгонного периода у него пошла исследовательская работа. Франц до сих пор удивлялся, каким образом все задачи, которыми он тогда интересовался, оказывались решаемы – и не просто решаемы, а с интересным и красивым результатом. Наверное, это было везением новичка... а может, наградой за аппетит к науке и трудолюбие. Впрочем, всем, чем он тогда занимался, он занимался с аппетитом – ходил в театр, читал книги, играл на гитаре, флиртовал с машинисткой Дэни с факультета статистики... А вскоре он женился на очень симпатичной и живой итальянской аспирантке, приехавшей в их университет по обмену. Богатые родители Клаудии подарили им на свадьбу значительную сумму денег, и они сразу же купили квартиру – какое же было удовольствие обставлять ее! А еще через год у них родился сын – источник непрерывной радости и удивления. Неожиданно для себя, Франц оказался «сумасшедшим папашей» и возился с младенцем все свободное время: учил его с трехнедельного возраста (согласно последним веяниям в детской науке) плавать в ванне, умиленно кормил из бутылки молоком, а также заставлял ползать по столу, поощряя к движению похлопыванием по маленькой розовой попе. С годами родительский инстинкт Франца только усиливался: он потратил неимоверное количество времени, чтобы выучить сына читать в три года, извел кучу денег на развивающие интеллект игрушки и бился до последнего с женой, недокармливавшей по его мнению малютку витаминами. Сын стал огромной частью его жизни, и в своей иерархии ценностей мира Франц возвел семью до уровня математики.

Эта идиллия продолжалась около шести лет.

Первым симптомом усталости явились несколько начатых, но не дописанных научных статей – Франц даже отвел им отдельный ящик в шкафу в своем кабинете. Он всегда считал писание статей занятием скучноватым (хотя и важным), а потому старался это делать «по горячим следам» – чтобы использовать интерес, сгенерированный в процессе самой работы. Теперь, однако, интереса стало хватать лишь на несколько первых страниц, после чего начинали одолевать сомнения: а достаточно ли важен результат? Ну, будет в списке его публикаций еще одна статья... какой в этом смысл, если ее никто не станет читать? Францу казалось, что его вычисления столь неизящны и запутаны, что никто не сможет добраться до их конца – не говоря уж о том, чтобы понять опиравшиеся на них выводы. И как совпало: примерно в это же время три его работы (последние из дописанных до конца) были отклонены журналами, куда он их послал для публикации. В одном случае Франц переоткрыл известный результат (о чем его и уведомили оба рецензента), однако в двух других реакция рецензентов подтверждала его худшие опасения: «неинтересно, чересчур теоретично». Перелистывая отвергнутые статьи, Франц склонен был согласиться: он действительно не испытывал никакого интереса.

Так начался тусклый период его жизни.

Математика перестала приносить удовлетворение, студенты казались беспросветными идиотами. Все хорошие книги были прочитаны и перечитаны, фильмы Феллини и Хенсоновский «Лабиринт» пересмотрены по шесть раз, музыка – от Моцарта до Pink Floyd – опротивела до тошноты. Он стал искать утешения в семье, однако Клаудиа сидела в то время без работы, из-за чего пребывала в состоянии перманентной агрессивности – что в сочетании с итальянским темпераментом делало семейную жизнь невыносимой. Единственной отрадой был сын: Франц считал его половиной своей жизни, но ведь и остальную половину тоже нужно на что-то тратить? Тогда он решил заняться некой классической проблемой: если удастся получить результат, то это пробудит его к жизни, а если не удастся – что ж, задача была трудна, и неудача не обидна. К сожалению, вышло не так, как он рассчитывал: после четырех месяцев мучительной работы Францу показалось, что он таки нашел заветное решение – однако неделю спустя в вычислениях обнаружилась хорошо замаскированная неисправимая ошибка. В результате он оказался в еще более глубокой депрессии, чем был до этого.

«Кризис середины жизни» – как это называют психологи – наступил у него почему-то раньше, чем у большинства мужчин. Закончился он через год – столь же необъяснимо, сколь начался. К Францу постепенно вернулся интерес к математике, да и дома стало полегче: Клаудиа нашла работу и разряжала свою неистощимую энергию на безответных студентов.

Францу оставался тогда еще целый год жизни.

Он лежал, подоткнув под себя одеяло и оставив маленькую щелочку для воздуха. Что сейчас – день, ночь? Короткие промежутки сна перемежались короткими промежутками воспоминаний – куда же исчезало остальное время?

И еще: если на Первом Ярусе Франца испытывали абсурдом, а на Втором – жестокостью, то чем испытывают его сейчас? Одиночеством?... Сожалениями о глупо растраченной молодости?...

Он также вспоминал, как в последний перед его смертью декабрь Клаудиа повезла сына погостить к родителям в Италию и, сообщив, что долетела нормально, пропала. Когда Франц звонил, их дворецкий на ломанном английском отвечал, что «молодой сеньоры» нет, а сама Клаудиа не объявлялась. Франц сумел застать ее дома лишь через неделю, однако нормального разговора не получилось: она куда-то торопилась и сказала, что перезвонит завтра – чего не сделала. Франц забеспокоился и, поймав ее дома еще через три дня, потребовал объяснений. Тут-то она и выдала: оказывается, она встретила другого человека! «Какого человека?» – не понял Франц. «Я с ним по вечерам слушаю музыку... – отвечала жена. – Ты ведь со мной никогда не слушал музыку – все решал свои уравнения, утыкался в книжку или смотрел в десятый раз ‘Репетицию оркестра’. И потом эти постоянные бабы!...» – «Постой! – вскричал Франц. – Какие бабы, какие уравнения? Кто этот человек, я его знаю?» Однако, как он ни просил, как ни требовал, Клаудиа ничего не объяснила – лишь пообещала позвонить через четыре дня, чтобы сообщить «окончательное решение». Она также сказала (также не объяснив, почему), что, если он прилетит в Милан – между ними все кончено.

Эти четыре дня навсегда врезались Францу в память – не какими-нибудь особенными событиями, а ощущением давившего на грудь ужаса. Они жили в одном из внутренних пригородов большого города; был декабрь: снег падал на черный асфальт и тут же таял, превращаясь в слякоть и грязь. Толпы раздраженных людей роились на узких улицах – придавленные низким черным небом, они забирали из сырого загазованного воздуха последние молекулы кислорода. Франц старался проводить как можно больше времени за каким-нибудь механическим занятием, требовавшим постоянного внимания, – например, проверкой студенческих контрольных (в университете, где он работал, как раз шли экзамены). Все остальное время он непрерывно перебирал в памяти события последних лет и удивлялся: почему он испытывает сейчас такую боль? Ведь в их с Клаудией романе, не считая короткого периода ухаживания, он без нее обойтись мог, а она без него – нет! Сколько раз, когда она устраивала очередную сцену, он думал про себя: «Господи, когда ж это кончится?» – однако сил, чтобы уйти, не хватало: мешала жалость. Каким образом все так переменилось?!