Евгений Бенилов – Человек, который хотел понять все (страница 53)

Но он не думал об этом сейчас: витая в дурманном полусне, Франц вспоминал прошлое.

Четвертый Ярус, видно, для того и предназначался – чтобы человек пережил свою жизнь еще один раз.

5. 23-й этаж

Что ж, приходится констатировать: Франц деградировал окончательно... а кто б не деградировал на его месте? Да и разобраться ему ни в чем не удалось. О причинах остается лишь догадываться: то ли ошибкой было желание понять сразу все, а не частями – то ли истину следовало искать внутри себя, а не вне. Впрочем, кто знает, где прячется истина?...

Удивительно лишь то, что распад и физическая деградация не начались сразу же, как он попал на Третий Ярус – ведь отсутствие перспектив было очевидно с самого начала. Плюс полная изоляция... ну, почти полная – ибо у этого спектакля имелся все же один зритель. Бог, или как он там называется?... Словом, тот, кто гонял Франца по этому лабиринту. Потому Франц и продержался так долго; ему казалось, что Бог вот-вот выйдет из своего укрывища, хлопнет его по плечу и скажет: «Ты выдержал экзамен, молодец! Можешь загадывать три желания». И тогда Франц зажмурится, наберет в грудь воздуха и начнет: «Хочу, чтобы...»

Все это, впрочем, полная чушь. Если Бог и существует, то он не выйдет, а если и выйдет, то экзамен Франц все равно не сдал.

* * *

Заключительный этап распада наступил, когда кончилось снотворное.

Не обнаружив в кухонном шкафу ничего, кроме пустых упаковок, Франц некоторое время заторможено размышлял, стоит ли идти на склад. Он, вроде, сразу забрал все таблетки... или все-таки проверить? Шаркая ногами по полу и цепляясь плечами за косяки дверей, он вышел из квартиры и вызвал лифт. За окном было темно, свистел ветер. За дверью, ведущей на лестницу, неслышно топтались невидимые люди.

Через десять минут Франц вернулся и лег на кровать – таблеток не было. Он закрыл глаза: остаточной концентрации снотворного в крови хватало, чтобы на время отключиться от реальности. Привычные воспоминания заклубились в его голове.

Следующие три часа он пролежал в прострации.

Очнулся он от озноба (утро никак не наступало, ветер за окном ярился и свистел). Франц медленно сел на кровати, и к ознобу добавилась тошнота. «Реакция абстиненции, – догадался он. – Я ‘отхожу’ от снотворного». Сколько времени он принимал его непрерывно – два месяца?... три?... Да еще в лошадиных дозах!

Встав с постели, Франц бросился в туалет – его вырвало. Симптомы абстиненции были налицо: озноб, тошнота, боль в пояснице. Он вернулся на кровать, закрыл глаза – и тут же стены спальни надвинулись на него с боков, а потолок, угрожающе трясясь, стал опускаться сверху. Когда места, чтобы дышать, не осталось, Франц открыл глаза, и стены с потолком отпрыгнули на место. «Клаустрофобия», – подумал он. Что ж, завязавшие наркоманы подвержены всем видам психических расстройств... клаустрофобия еще не худшее.

Через час лежать на постели Франц уже не мог – ни с закрытыми глазами, ни с открытыми. Он мерил шагами комнату, не решаясь присесть, и все время водил взглядом по стенам: убеждал себя, что те стоят на месте. В какой-то момент он уже не смог находиться в душной маленькой спальне и перешел в гостиную, потом решил вообще выйти из Дома. Однако осознав, что вернуться у него не хватит духу, передумал: смерть от холода казалась еще страшней. Да и не дело это, идти у клаустрофобии на поводу – надо понять, как с ней бороться в принципе! И сколько времени она может продолжаться.

Через час ему стало чуть лучше и даже захотелось есть, однако войти в тесную кабину лифта, чтобы поехать за продуктами, Франц не смог. Он дошел, спотыкаясь, по лестнице до 1-го этажа (боязнь невидимых людей исчезла, вытесненная другими напастями), но войти в подвал было страшно: двадцать шесть этажей Дома давили на грудь. В состоянии, близком к отчаянию, он поплелся обратно – чтобы хотя бы выпить чаю – но не смог войти в кухню: слишком мала. Дикость происходившего не укладывалась в голове; сознавая полную беспочвенность своего страха, Франц ничего не мог с собой поделать.

Между тем, ему опять стало хуже: он уже боялся находиться в гостиной. Куда деваться? Помыслы о спасении в принципе были давно оставлены – он хотел спастись куда-нибудь. Перебрав все возможности, Франц понял, что пойти может только на 23-й этаж, где имелся обширный пустой зал неизвестного назначения и более ничего (две стены зала почти целиком состояли из высоких, в человеческий рост окон – хорошо!). Единственной трудностью были семнадцать пролетов по лестнице вверх, однако других путей к спасению Франц не видел.

Путешествие на 23-й этаж оказалось тяжелее, чем он предполагал: во-первых, узкая лестничная шахта давила с четырех сторон; во-вторых, за месяцы растительного существования на кровати, без нормальной пищи Франц настолько ослаб, что полз по ступенькам со скоростью улитки. Лишь через полчаса он ввалился на подгибающихся ногах в зал 23-го этажа, и ему сразу же полегчало.

Но ненадолго.

Через два часа он уже мог находиться только возле окон и с ужасом смотрел на три массивные колонны в центре зала – проседавшие, казалось, под неимоверной тяжестью потолка. Франца бил озноб, перед глазами все ходило ходуном, и он периодически прижимался лбом к холодным стеклам окон... что, впрочем, не помогало... нет, не помогало! Наконец его посетила мысль о самоубийстве: безграничное пустое пространство, окружавшее Дом, манило в себя. Франц потрогал толстое стекло и представил себе, как пробивает его своим телом, – бр-р-р! На лице и плечах останутся длинные рваные царапины... да и пробьешь ли вообще? Скорее всего, только расшибешь лоб! Понимая нелепость боязни поцарапаться или ушибиться при совершении самоубийства, Франц все же передернулся. Ладно, если действительно будет нужно, он найдет, чем разбить стекло.

Через час ему стало совсем худо: выставив руки как можно выше вверх (чтобы отвратить неумолимое приближение потолка), Франц прижимался спиной к оконному стеклу. Он твердо решил выброситься из окна и лишь оттягивал смерть, как уже согласная отдаться своему возлюбленному девственница оттягивает начало полового акта (любовный жар томит ее – но, говорят, что в таких случаях может быть больно). Тело Франца ходило ходуном, в глазах плавали круги, тошнота подступала к горлу, однако в сознании царила холодная, пронзительная ясность. Сквозь мозг медленно и тяжеловесно проплывали мудрые мысли, каждая – додумана до конца и чеканно сформулирована: «Чем я заслужил это? Чем?» или: «Скоро все это кончится! Скоро!» Потом Франц вдруг пришел в ярость: «Тебе меня не запугать!» – дерзко выкрикнул он в пространство, и, выставив перед собой дрожащие руки, двинулся вперед. Он сейчас докажет ему, что не боится стоять у стены! Неимоверным усилием воли Франц направил себя в самое опасное место – ту часть зала, где не было ни окон, ни входной двери. Ближе... ближе... наконец страдальчески вытянутая ладонь коснулась шершавой поверхности обоев: он победил! С облегчением свершенного подвига Франц было попятился к окну... как вдруг его скрюченные пальцы зацепились за какую-то рукоятку. Что это? Он приблизил лицо к стене (чтобы рисунок на обоях отплелся от кругов в глазах) и обнаружил хорошо замаскированный встроенный шкаф; дверца была не заперта. Вытащив оттуда увесистый металлический ящик, он бросился к спасительной прозрачности оконного стекла.

Мир вращался вокруг его головы кольцами Сатурна. Франц отдышался и щелкнул запором на крышке ящика.

Внутри лежали Анкеты – те самые, которые он заполнял на трех предыдущих ярусах и в Регистратуре.

А еще там была аудиокассета; видимо, с записью его допроса Следователем на Первом Ярусе. И видеозапись беседы с тремя следователями на Втором Ярусе. А также протоколы допросов в Межсекторной Службе Безопасности – на некоторых виднелись пятна его крови. И еще какие-то бумаги, бумаги, бумаги... исписанные (испечатанные) мелким почерком (шрифтом) – так, что ничего не разобрать... как же так? Ведь это предназначалось для Суда, чтобы тот узнал все про Францеву душу!

Несколько секунд Франц размышлял, а потом в один миг, с кристальной ясностью понял: его обманули! Суд знал про него все с самого начала!

Анкеты понадобятся совсем для другого!

Не сомневаясь, что отгадал истинное назначение Анкет и прочих документов, Франц аккуратно сложил их обратно, отошел на два метра вглубь зала и метнул ящик изо всех сил в окно. Раздался громкий треск, длинная извилистая трещина перечеркнула толстое стекло по диагонали сверху вниз. Франц застонал от разочарования, подобрал ящик, отошел в исходное положение и тщательно прицелился в середину трещины... Тр-рах-х!... стеклянная полоса по всей длине стены взорвалась осколками. Холодный ветер ударил Францу в лицо, в воздухе заметались снежинки. В обрамлении оконной рамы, белая плоская земля и черное вогнутое небо выглядели, как второй план картины художника-монументалиста.

Не раздумывая, Франц перешагнул низкий подоконник и встал снаружи Дома на карнизе. (Ветер и снег хлестали его по щекам. Руки, вцепившиеся в край оконной рамы, дрожали. Осколок стекла глубоко впился в правую ладонь – по запястью стекала струйка крови. Страх высоты кружил голову легким, беззаботным весельем, как шампанское.) Франц несколько раз глубоко вдохнул и выдохнул чистый морозный воздух, потом зажмурился, пытаясь вызвать в памяти образ Тани. Однако вместо ее лица перед закрытыми глазами возник догорающий остов машины на заваленном валунами склоне горы. Электрический разряд радости пронизал Франца: его возлюбленная покончила с собой! Как же он не догадался раньше?!! Она сделала это для него!!!... Он ощутил нежное прикосновение Таниного дыхания к своей щеке.