Впервые в жизни Франц почувствовал себя интеллектуальным импотентом: все известные ему методы познания оказались бессильны... досмертная логика обрекла его анализ на неудачу с самого начала! Более того, сам аналитический подход – столь эффективный в математике и физике – оказался здесь бессилен: разлагая этот мир на составные части, Франц не добился ничего! (До сих пор он пытался угадать суть происходившего по элементарным проявлениям, но даже самые простые здешние «элементы» отличались от того, к чему он привык...) Впрочем, оставался синтетический подход: не вдаваясь в частности, попытаться объяснить все сразу. Когда эта нехитрая мысль пришла Францу в голову, он ощутил вялый прилив интереса... как же он не додумался раньше? Нужно понять конечную цель происходящего – не может же такое сложное и продуманное построение не иметь глобальной цели! Или нет, еще проще: нужно понять, чего хочет тот, кто все это придумал! (В конструкции Страны Чудес явно проглядывало сознание, имевшее индивидуальность... или это только казалось? Франца не оставляло ощущение, что кто-то следит сверху за его перипетиями и в досаде хватается за голову, восклицая: «Ну, что ж ты! Неужто до сих пор не догадался?!») Да, все правильно: если логика бессильна – остается религия, философия (о чем-то похожем толковал Фриц... стоит ли следовать его совету?), йога, в конце концов. В досмертном мире Франц никогда этими вещами не интересовался, но сейчас... почему бы и нет?
Он раскопал в библиотеке «Введение в современную философию», однако чтение пошло медленно: аргументы автора часто ускользали от Франца, из-за чего одни и те же страницы приходилось перечитывать по нескольку раз. Чем дальше он читал, тем меньше испытывал интереса: философия, казалось, возилась с частностями, не затрагивая сути... а если и затрагивала, то Франц все равно не мог преодолеть удушающий поток словоблудия.
Если философские упражнения оказались бесполезны, то занятия йогой принесли ощутимый вред: Франц стал бояться тишины. До сих пор абсолютное беззвучие Четвертого Яруса не казалось угрожающим, однако от долгого лежания на полу в предписанной руководством по хатха-йоге «позе трупа» ему стали мерещиться тихие шаги невидимых людей. Он принес с музыкального этажа магнитофон и стал заниматься под музыку, однако европейские композиторы к йоге не подходили, а единственная имевшаяся индийская запись была невыносима. Вскоре страхи вышли за пределы часов, отведенных на йогу: Франц стал бояться все время, особенно ночью, когда за окном выл ветер. Магнитофона невидимые люди уже не страшились; хуже того, музыка делала их еще и неслышными. Франц стал тщательно запирать двери своей квартиры, что помогло лишь отчасти: внутри он чувствовал себя спокойно, однако вылазки за продуктами стали требовать немалого мужества. Занятия же йогой он бросил: хатха-йога упражняла тело, а не дух; а руководства к раджа-йоге (духовной гимнастике) в библиотеке не оказалось. Франц, впрочем, не расстроился, ибо к тому времени уже убедился, что изменить себя ему не удастся – голова его работала не так, как у философов и йогов. Единственным результатом всей этой затеи явилась расшатанная психика.
Пару дней он читал Библию... вот где ему стало по-настоящему скучно. Изо всех сил Франц старался обнаружить потайной смысл в притчах Старого Завета, но видел лишь банальные – по нынешним искушенным временам – сказки. Ну да, сказки... а что ж еще? – истории об очень добрых и очень злых людях, участвовавших в невероятных событиях. Библейские сказания даже не казались особенно талантливыми – взять, к примеру, притчу об Иосифе и «Щелкунчика» Гофмана... насколько в последнем больше красок и фантазии! Так или иначе, но ответа на вопрос о смыслах бытия и смерти в Библии не содержалось – по крайней мере, для Франца.
Впрочем, глупо было предполагать, что он найдет в книге, написанной в досмертном мире, инструкцию к тому, как надо действовать в окружавшей его Стране Чудес! Если Бог и «заложил» в Библию какие-то ответы для Франца, то уж, наверное, они должны быть в неявной, скрытой форме – иначе бы человечество уже давно разобралось, что к чему. Более того: ответы эти наверняка претерпели жесточайшие искажения, ибо записаны были бог знает когда, не понимавшими, что они пишут, людьми! (После произошедших с ним событий, Франц нисколько не сомневался, что писатели Библии решительно ничего не понимали... или же они были сознательными фальсификаторами?... А может, безумцами или, хуже того, графоманами?... Франц гнал от себя эти мысли, понимая, что с таким настроем он ни в чем разобраться не сможет.)
Из сего рассуждения родилась еще одна, чуть более серьезная попытка прочитать и понять Библию. На этот раз Франц концентрировался не на сюжетах преданий, а на высказываниях автора и действующих лиц, абстрагируясь от контекста. Более всего он старался обнаружить какую-либо информацию о загробной жизни – и, к удивлению своему, не нашел почти ничего! Откуда же взялись прошедшие через всю историю человечества, отраженные в искусстве и запечатленные в сознании миллиардов людей представления о рае и аде? Кто выдумал эту чушь о жарящихся на сковородках грешниках? Кто придумал сидящих на девятом небе праведников? Данте?... Мильтон?... Единственное, что утверждалось в Библии – это, что после смерти всем «воздастся по заслугам», а остальные утверждения были смутны и расплывчаты. Взять, например, слова Святого Павла: «Не все мы умрем, но все мы изменимся»... Когда Франц очнулся в Регистратуре, он не ощутил в себе никаких перемен... да и почему он должен был измениться? Ведь смерть его произошла случайно – он бы скорей изменился, если б выжил: стал бы осторожнее водить машину. Или же, оказавшись не готовым к смерти, он должен был измениться после ее осознания?... Франц стал припоминать, когда именно он полностью осознал свой уход из жизни – и ничего не вспомнил: факт смерти пришел к нему постепенно, без шока и был в значительной мере смягчен интересом к окружавшему его удивительному миру. И даже последовавшие испытания на Втором Ярусе не оставили на Франце серьезного отпечатка: ведь он вышел из них победителем, а не побежденным – вышел, сохранив свои моральные ценности!... Или же?... (При воспоминаниях о Женщине ему всегда становилось не по себе.) Серьезное душевное потрясение он претерпел, лишь когда оставил на Третьем Ярусе Таню – да и то, расставание вызвало скорее травму, чем изменение!
В результате, Библию Франц бросил опять, на этот раз окончательно: не так много оставалось у него душевных и интеллектуальных сил, чтобы тратить их на высказывания святых! Ведь он не понимал ничего вообще – уж до высказываний ли тут?... Он даже не знал, где находится – в раю или аду! (На рай решительно не похоже... ха-ха-ха! А ад – при всех недостатках Франца – казался незаслуженным... или так считают все грешники?) Впрочем, вопрос этот, скорее всего, не имел смысла вообще, ибо – в отличие от всех религиозных моделей – здешний загробный мир не был построен на концепциях добра и зла. Если уж на то пошло, Франц не имел никаких оснований полагать, что имеет дело с библейским богом... с тем же успехом здешний бог мог оказаться злым волшебником из детской сказки!
Не найдя ответов в русле традиционной религии, Франц решил испробовать абстрактно-индуктивный подход: рассмотреть, к примеру, каким должен быть рай, чтобы сделать счастливым лично его, Франца Шредера? Ответ оказался на удивление простым: таким, чтобы в этом раю никогда не кончалась пища для размышлений! Иначе Франц, как и любой мыслящий человек, рехнется от скуки: ведь за тридцать лет сознательной жизни мышление стало для него наркотиком, без которого невозможно существовать! Из чего с неопровержимостью вытекало, что «рай для интеллектуала» невозможен в принципе, ибо вечное блаженство требует бесконечного количества пищи для ума – а ведь любое, даже самое интересное, занятие осточертеет, если им заниматься вечно! И даже размышления о единственно вечном вопросе – о смысле жизни – не могут быть вечными... как бы парадоксально это ни звучало! Ибо рано или поздно размышляющий придет к одному из трех возможных исходов: либо он найдет заветное решение; либо докажет, что оно не существует; либо бросит задачу, поняв, что она ему не по силам. А значит, в раю человек рано или поздно обречен на смерть от интеллектуального голода!
Впрочем, в этой теории – равно, как и во всех прочих – содержалась сводившая ее на нет лазейка: Бог может питать интеллект человека бесконечной чередой разноплановых задач. И пусть каждая из них разрешима за конечное время – однако, их бесконечно много – вот тебе и вечная пища для ума!... Так что абсурдные мытарства Франца после его смерти вполне могли оказаться посланными Богом «развлечениями», а сама Страна Чудес являлась, соответственно, «раем для мыслящих людей»... А что? – Такое объяснение выглядело не нелепее любого другого.
В очередной раз зайдя в тупик, Франц задумался над возможностью понять Бога в принципе. Может ли неабсолютный разум постичь абсолютный? И вообще: чем два типа разума отличаются друг от друга? Интуитивно Францу казалось, что абсолютный интеллект можно уравнять с силами природы – просто потому, что тот не обладает свободой воли: в любой ситуации, вне зависимости от своих желаний и настроений, абсолютно разумное существо обязано принимать единственно-верное решение. Его действия зависят лишь от внешних условий и потому попадают в ту же категорию, что законы физики.
