Евгений Бенилов – Человек, который хотел понять все (страница 45)

Ну, и бог с ним.

Волоча ноги по керамическим плиткам пола, она прошла в гостиную, включила электрокамин и рухнула на белую овечью шкуру перед радиатором. Потом обвела взглядом комнату: элегантная мебель, цветы в букетах, картинки на стенах: одну нарисовала сама, две выбрала на выставках... Сколько сил ушло на обустройство дома – а Малыш даже не посмотрел. На что это все теперь? «Съеду, – с озлоблением подумала она. – В двухкомнатную квартиру, как всю жизнь прожила».

«А что ж тогда Иван от тебя ушел, если ты его защищала да лелеяла?»

Танины воспоминания. Часть 5

Первым – под влиянием жизни с Иваном – изменился Танин стиль рисования.

Прежде всего, рисовать она стала лучше, и не только за счет естественного прогресса, но и потому, что Иван указывал ей ошибки. В этом смысле ему не было равных: бросит один взгляд на картинку, а потом ткнет длинным тонким пальцем в угол и скажет: «Положи здесь тень погуще». Его советам Таня следовала беспрекословно – ни разу не ошибся. Жаль только, что сам не рисовал... когда она смотрела его старые картинки, так только расстраивалась.

А вот оценить уже законченную картинку Иван не мог, так как мыслил категориями «правильно – неправильно», а не «хорошо – плохо». Здесь уже не было равных Давиду: не будучи художником, тот обладал идеальным вкусом, да и трезвой головой в придачу (Таня всегда у него спрашивала, сколько за картинку просить, если объявлялся покупатель).

Но прогресс ее как художника – это одно, а изменившаяся тематика – совсем другое. Говоря попросту, она стала рисовать другие вещи. Таня это заметила, когда посмотрела однажды на три последние к тому времени картинки и на всех трех обнаружила лестницы! К месту они были, не к месту – роли не играло (наверное, к месту, иначе бы Иван заметил)... но почему она захотела рисовать именно лестницы? Заинтересовавшись, Таня вытащила чистый ватман и в полтора часа намахала пастелью композицию из одних лестниц, – и такое получила при этом удовольствие, что хоть к Игорю Генриховичу на прием записывайся!

А вот пейзажей она стала рисовать меньше – особенно без зданий: стало неинтересно. Церкви тоже неинтересно. Интереснее всего – старые московские дома, совсем старые: развалюхи с галерейками и мезонинами. Нарисовала несколько портретов маслом, что оказалось полезно для техники: сделать так, чтобы похоже было, а фотографией – не было. Но самыми интересными оставались лестницы.

Может, Иваново влияние здесь и ни при чем? Ведь могла же Таня просто измениться с возрастом?

А еще, примерно в то же время, у нее в голове поселилась Другая Женщина. Таня точно помнит день, когда та заговорила впервые: 29-й день рожденья, как раз перед вторым разводом. Гости уже ушли, посуда вымыта, Андрюшка и Иван уложены спать. Погасив свет и открыв окно, Таня сидела без сил на табуретке в кухне. «Ну что, осталась наконец одна?» – спросил ее кто-то изнутри. «Ты кто? – удивилась Таня, – я тебя знаю?» – «Знаешь, – отвечал голос. – Я это ты. Ну, иди спать, чего сидеть без смысла». С усилием встав, Таня поплелась в ванную.

Голос лгал: Другая Женщина Таней не была, и с настоящей ею никогда и ни в чем не соглашалась. А иногда (обычно в критические минуты) перехватывала бразды правления Таниным телом и такое творила, что последствия удавалось расхлебать далеко не всегда. Иногда Другая Женщина уезжала куда-то и отсутствовала два-три месяца, но всегда неминуемо возвращалась домой. Таня не говорила о ней никому. Да и некому: Давида с ней уже не было, а Игорь Генрихович умер полгода тому назад. А другим рассказать – так не поверят. Скажут: с ума сошла, раздвоение личности... какая чушь! Неужто непонятно, что Другая Женщина не сама по себе в Таниной голове завелась, а от Ивана переселилась? (Недаром она его так хорошо знала – можно сказать, насквозь видела.) А иногда Тане казалось, что это игра такая, ею же и придуманная, чтоб можно было хоть с кем-нибудь откровенно поговорить.

То, что у Ивана кто-то появился, Тане сообщила как раз Другая Женщина. Таня-то по наивности подумала, что у него обострение начинается, и запаниковала: почти семь лет не было – с того случая после свадьбы. А тут стал приходить с работы поздно и какой-то смурной, что делал – объяснить затруднялся. Заподозрить супружескую измену Таня не могла, ибо считала его чем-то средним между сыном и собственностью: она его подобрала, выходила – можно сказать, родила заново. Он даже потолстел немного на ее готовке! А теперь подумайте: разве может вам изменить ваш сын?... Или ваш дом?

Но Другую Женщину не проведешь – жаль только, что Таня ее не слушала. А с другой стороны, может, и хорошо, что не слушала: в таких случаях изменить все равно ничего нельзя, только скандалы бы пошли.

Последний день их семейной жизни начался, как обычно: Таня приготовила завтрак на троих, отправила Андрюшку в школу и даже успела постирать, пока Иван собирался. Потом они поехали в Институт и расстались в вестибюле, договорившись вечером друг друга не ждать: кто первым освободится, тот первым домой и едет (Андрюшку из школы забирала Танина мама). В тот раз Таня засиделась до половины девятого: Плиткин попросил церковь с Кривоколенного дорисовать, и когда пришла домой, то Андрюшка уже ложился спать – Иван накормил его приготовленным тещей ужином.

Когда она вошла, ей бросился в глаза букет желтых роз на столе в гостиной (она же супружеская спальня, она же студия). «Что это он?» – удивилась Таня и пошла говорить сыну спокойной ночи. Когда она вышла из Андрюшкиной комнаты, Иван стоял, странно понурившись, у стола с розами... у Тани нехорошо защемило сердце. «Что случилось? – спросила она тревожно, указав на букет. – По какому случаю?» Иван посмотрел на нее со слезами на глазах и коротко сказал: «Я ухожу».

Они проговорили всю ночь. Таня будто оледенела: смотрела в сторону и отвечала на вопросы только со второго раза; Иван три раза начинал плакать. Но вместе с тем оставался тверд, как скала... она не ожидала в нем такой силы. О том, как будут расставаться, договорились так: Таня утром уходит на работу, а когда возвращается – его уже нет. Они легли спать около пяти утра, причем Иван – отдельно от нее, на полу... боялся, что она его изнасилует, что ли? Утром следующего дня Таня разбудила его, как договорились, за две минуты до ухода в Институт.

Этот день навсегда остался самым страшным днем ее жизни – много хуже того, когда отменилась выставка. Ко всему прочему, от недосыпа она чувствовала себя ужасно физически: года ее были не те – по ночам отношения выяснять. И все время в подсознании теплилась сумасшедшая надежда: приходит она домой, а Иван на диване сидит: в последний момент решил-таки остаться. Как Таня себя за глупость ни ругала, а все ж в глубине души надеялась. И точно: входит вечером в квартиру и первое, что видит, – единственные Ивановы теплые ботинки посреди прихожей. У Тани перехватило дыхание и закружилась голова... а тут, как на зло, телефон звонит. Слабой рукой она сняла трубку (аппарат висел на стене в прихожей) и услышала голос мужа: «Танюш, я у тебя ботинки забыл, – сказал Иван извиняющимся тоном. – Надо же, глупость какая, в тапочках в такси сел». – «Я принесу их завтра в Институт», – четко, как лейтенант на рапорте, ответила Таня и повесила трубку. «Видно, торопился очень, – весело объяснила она выглянувшей из кухни маме (пришедшей присмотреть за внуком после школы). – Так торопился, что даже без ботинок убежал!» И засмеялась... громче, еще громче... пока смех не перешел в рыдания. С ней случилась вторая в ее жизни истерика – прямо на глазах у мамы и прибежавшего на крики Андрюшки.

Они проработали с Иваном в одном Институте до самой Таниной смерти – встречаясь в столовой, в очереди за зарплатой и просто в коридорах. Хуже того, его новая подруга тоже работала в Институте; равно, как и ее бывший муж. Таня было собралась мужа этого закадрить (и тем самым замкнуть круг), но все же передумала: он ей, во-первых, не нравился; а во-вторых, уже обзавелся новой подругой – Таниной приятельницей Зобицкой.

Эти совпадения придали всему событию спасительный для Тани комический оттенок.

* * *

«А что было потом, помнишь? Потом у тебя завелся Игорек, свободный художник – на два года. А параллельно с ним – странный тип Гоша, возникавший спонтанно каждые два месяца и оставлявший на хранение атташе-кейс с шифром. И как только Игорек в пьяном виде под машину попал, так тут же и Гоша исчез и больше не появлялся... за его атташе-кейсом потом из милиции приходили, помнишь? Затем какие-то еще возникали, кратковременные – кто на год, кто на полгода... А последним был физик Женька: ворвался в твою жизнь, словно смерч, влюбил в себя чуть ли не насильно, а потом смотался в Австралию – с женой и деточками. И все твои мужчины тебя не любили, а использовали: Давид брал у тебя молодость, Иван – здоровье, Игорек – уют, а для Гоши ты просто работала камерой хранения...

А что, по-твоему, у меня брал Женька – молодость? здоровье?... Чушь! Он меня на год моложе был, да и здоровей – скорее уж я его душевным здоровьем пользовалась. Нет, Женька хоть в Австралию и уехал, а меня любил! Он просто детей не мог бросить.