Евгений Бенилов – Человек, который хотел понять все (страница 39)
– Подожди, – Францу стало страшно, что она действительно уйдет. – Подожди, я согласен – никакие теории не могут предсказать, что будет на Четвертом Ярусе. Но предчувствиям ведь ты веришь?
– У меня нет предчувствий насчет Четвертого Яруса, – голос Тани звучал глухо и бесстрастно.
– А у меня есть – насчет Третьего. Я чувствую фальшивку.
– Ты не умеешь чувствовать. Ты умеешь только наблюдать, вычислять и делать выводы.
– Называй это, как хочешь, но здесь
Таня резко обернулась и подошла к кровати.
– Тогда все сходится: раз Третий Ярус похож на Первый, то Четвертый будет похож на Второй... в точности, как они здесь говорят! – она опять села на край постели и склонилась над Францем. – Может, все-таки останешься?
– Знаешь, чем наш разговор отличается от партии в шахматы?
– Чем? – недоуменно переспросила Таня.
– Тем, что после троекратного повторения позиции шахматисты автоматически соглашаются на ничью.
Какое-то мгновение Таня молчала, склонившись в темноте над Францем, потом громко всхлипнула.
– Ты... ты...
На его лицо закапали слезы – это была неудачная шутка.
– Извини меня, малышка, – торопливо сказал Франц, – я не хотел тебя обидеть, – он притянул ее к себе за шею.
4. Таня: Развязка
Осторожно, чтобы избежать щелчка, Таня закрыла дверь. Теперь: два пролета по лестнице, двенадцать шагов до машины, двадцать два километра до Города. А сколько лет до конца жизни? Ей всего тридцать три – остатка жизни может хватить надолго.
Она медленно пошла в кромешной темноте коридора, ведя рукой по стене, чтобы не пропустить вход на лестницу.
На улице было темно, моросил дождь. Таня тихо прикрыла дверцу машины и пристегнулась, потом в последний раз посмотрела на черную глыбу больничного корпуса и окно Францевой палаты. Вот оно, рукой подать – на стекле блестят дождевые капли. Какое у него было мирное лицо, когда она уходила... Секунд десять Таня сидела, бессильно уронив руки на руль и опустив голову. Все, пора. Она завела мотор и плавно, на малых оборотах, тронулась с места.
Выхватываемое фарами из темноты, девственно пустое шоссе набегало на машину монотонной нитью. Воздух со свистом обтекал ветровое стекло. Не сводя взгляда с дороги, Таня протянула руку вверх и зажгла лампу под потолком кабины. Затем, вытянув шею, посмотрела на себя в зеркало заднего обзора: на левой скуле лихорадочный румянец, на правой – красноватый шрам вылез из под слоя грима, под глазами – черные круги и разводы туши. Кошмар... «Ладно, сначала отплачусь, потом отосплюсь... поскорей бы до дома добраться». Таня выключила свет и нажала посильней на акселератор – машина, урча мощным мотором, плавно ускорилась до ста двадцати.
«Только б не было дома этого... красавца-мужчины. Дура я, дура... сто, тысячу раз дура! Зачем дала ему ключи? А вдруг он сейчас заявился и ждет? – на мгновение ее захлестнула паника. – Нет, он, помнится, собирался за Город с ночевкой».
Таня облегченно вздохнула.
«А и вправду, зачем?» – неожиданно холодно подумала Таня.
Танины воспоминания. Часть 1
Сколько она себя помнила – у нее либо никого не было, либо сразу двое. А то и трое... Впрочем, трое бывало не очень часто – пожалуй, реже даже, чем никого. Точнее сказать, только два раза и бывало... и, кстати, третий появлялся лишь на короткое время и почти сразу исчезал.
Странно, она никогда не считала себя шлюхой... да и никто вроде не считал, кроме Сашкиной маменьки. Просто:
И ей никогда не приходилось лгать: зачем лгать, когда можно просто не отвечать на вопросы? Она овладела этим приемом очень быстро. К примеру, спрашивает он вечером: «Где ты была в два? Я тебе на работу звонил, а тебя нет». А ты отвечаешь: «Давай
В первый раз она изменила своему возлюбленному, когда ей не было и восемнадцати. Хотя, строго говоря, можно ли считать это изменой? – она ведь с возлюбленным тем ни разу не спала и даже не целовалась. Да что там целоваться... объяснения между ними – и того не произошло! Надо же, какой дурой была: влюбилась по уши, чуть в обмороки не падала – а не смогла уложить его в постель! Таня работала тогда в маленькой архитектурно-реставрационной конторе и одновременно училась на вечернем – времени не хватало катастрофически. И при всем при том: специально вскакивала каждое утро на четверть часа раньше, припиралась на работу и ждала, пока примчится Колька на своем мотоцикле!... Он всегда приезжал минут за десять до начала рабочего дня: говорил, что движение не такое сильное, – вот она и старалась... Однако ничего из этих утренних тет-а-тетов не получалось: буркнут друг другу здрасьте и засядут за работу, как хомяки за семечки. Колькин стол располагался позади Таниного, и та кожей спины чувствовала присутствие своего возлюбленного. Хуже того: как только с улицы доносился звук приближавшегося мотоцикла (комната, где они сидели, находилась на первом этаже), ее сердце поднималось к горлу и оставалось там, пока не приходили остальные сослуживцы. Потом текучка дня засасывала Таню, и она на время забывала о своих переживаниях – до тех пор, пока не кончался рабочий день и Колька, надев кожаную тужурку, не направлялся к выходу. И тогда ее волной захлестывало отчаяние, ибо он уходил от нее в Неизвестный Мир Других Девушек – более симпатичных лицом и с намного большей, чем у нее, грудью! Господи, ну не дура ли?
А потом была та командировка, где она познакомилась с Давидом.
Странно, ее почему-то всегда тянуло к евреям – она даже подсчитала один раз: из восемнадцати любовников, включая двух мужей, – семь евреев. Больше одной трети – действительно, избранный народ! А может, это их тянуло к ней... Один из любовников-неевреев неприязненно объяснял сей феномен ее похотливостью: евреи – люди восточные, вот их на развратных и тянет. Чушь! Восточных людей тянет на блондинок, а она – темная шатенка... и вообще на кожу смуглая.
Ну, так или иначе, а первым ее любовником был как раз еврей. Да еще на двадцать пять лет ее старше. В ту командировку они поехали втроем: Таня, ее начальник со странной фамилией Желнораго и Давид Фельдман – представитель Института реставрации. Как только она увидела его за два дня до отъезда, так сразу что-то опустилось внизу ее живота – она тогда не поняла, что это значит. У Тани с детства на все события и эмоции были свои физиологические реакции: расстроена – мутит, скучно – икает, устала – голова болит с затылка, жалеет кого-нибудь – скулы сводит, будто лимонами объелась. Однако чувство внизу живота не случалось с ней до этого ни разу. Лишь испытав его еще раз (через полгода, совсем с другим мужчиной), Таня поняла, что это знак ей такой: человек этот, если захочет, станет ее любовником. Кстати сказать, с Колькой, своей первой любовью, она ничего такого не чувствовала, а вот с Малышом ощутила с первой секунды.
Как все командировки, эта началась с неприятного: путешествия на поезде. Встретились они прямо в купе и сразу легли спать: последний день перед отъездом прошел в изматывающих хлопотах. Утром тоже торопились: поезд приходил на их станцию в семь утра. Выгрузив багаж и сложив его пирамидой Хеопса на привокзальной площади, Давид и Желнораго минут сорок спорили об интригах неведомого Хрипловича: убивали время до открытия исполкома. Потом Желнораго поплелся к начальству просить машину, а Давид пошел узнавать насчет «нулевого», как он выразился, варианта – автобуса. Таню оставили сторожить вещи. Желнораго вернулся ни с чем: машину не дали, и они влились в неопрятно колыхавшуюся толпу вокруг автобусной станции. Во время штурма автобуса Таню отнесло в сторону от своих, а через полчаса дороги чуть не стошнило от давки и духоты на притиравшего ее к стенке отвратительного мужика. Лишь поняв, чем рискует, тот ослабил напор, и она выжила.