Евгений Бенилов – Человек, который хотел понять все (страница 41)

Старый, мудрый Давид оказался прав: вернувшись в Москву, Таня вернулась к воздыханиям по Кольке. Теперь, однако, она уже не вскакивала чуть свет для десятиминутного тет-а-тета со своим Ромео и не замирала, когда тот садился за свой стол позади нее. Теперь она его жалела – что, впрочем, никак не мешало ей встречаться с Давидом на квартире своей подруги Мазаевой.

Дружба с Давидом Фельдманом продолжалась больше девяти лет, явившись одним из немногих мудрых поступков ее жизни. Сначала Давид перетащил ее в свой Институт реставрации, где Таня стала заниматься действительно интересными вещами; он также поддержал ее морально, когда она забеременела, а балбес Сашка упорно отказывался жениться. В конце концов, Сашка все-таки женился, и Давид на пару лет отошел в тень – сам отошел, Таня его не отдаляла. А когда балбес уехал к своей отвратительной старухе в Англию и бросил Таню с вечно болевшим Андрюшкой без копейки алиментов, то Давид целый год помогал ей деньгами (утаивая от жены половину член-корреспондентской стипендии). Чуть позже он сумел добиться отмены запрета на ее первую персональную выставку... Причем Давид никогда и ничего не просил у нее взамен, более того – часто отказывался от ее подарков: как тогда, в самом начале, отказался от картинки с прудом, взяв неудачные «Образа в старой церкви». «‘Пруд’ ты сможешь хорошо продать», – объяснил он свое решение, и Таня действительно выручила за эту картинку три свои месячные зарплаты без вычета налогов.

В пятьдесят два года (Тане было тогда двадцать семь) Давид заболел раком простаты. Операция, слава богу, прошла удачно – метастазов не последовало, однако он стал импотентом. Таня хотела бы дружить с ним и дальше – к тому времени она любила его не за это – но он не пожелал.

Известив ее письмом (объяснявшем в сухом и сдержанном стиле причины принятого решения), Давид попросил ее более ему не звонить.

* * *

Дождь кончился. Странный серебристый асфальт, покрывавший улицы Города, влажно блестел. Проехав трехэтажный дворец соседа-скульптора, Таня свернула на свой участок и на минуту притормозила перед гаражом, разглядывая через ограду последний шедевр соседушки. Вот он, у фонаря рядом с фонтаном: двухметровый мраморный медведь с головой слона. Она покачала головой и завела машину в гараж. Оставив ворота поднятыми, а ключ – в гнезде зажигания, Таня вошла в дом сквозь гаражную дверь. Теперь: горячий душ, потом постель. И, желательно, ни о чем не думать.

«А если заявится красавец-мужчина, выгнать безжалостно – и НАВСЕГДА!

Да ведь ты не умеешь навсегда, ты что, забыла?

Ничего, сегодня научусь.

За тридцать три года не научилась, а теперь – за один день? Перестань. За всю свою жизнь ты не нашла в себе сил бросить ни одного мужчину. Всегда тянула до последнего, пока они сами не уходили от тебя!

Ну и что? Зато я никому не причиняла боли!»

Быстрыми шагами Таня прошла через гостиную и толкнула дверь спальни. Скорее: раздеться – и в душ. Проходя мимо низкого туалетного столика, она бросила взгляд в огромное трехстворчатое зеркало – кошмар... лучше не видеть.

«А они тебе?»

Танины воспоминания. Часть 2

Таня подразделяла своих возлюбленных на две категории: сильные и слабые. Или, вернее, три: сильные, слабые и Сашка. Последний не относился ни к сильным, ни к слабым – просто оболтус. И как получилась, что она с ним сошлась... может, из-за его смазливости? Ну, если так, то получила Таня именно то, что заказывала, ибо больше в нем ничего и не было. Плюс, конечно, претензии: считал себя великим художником. На этом-то они и расплевались – когда Таня прямо у него на глазах перерисовала на чистом холсте его картинку. Причем двигали-то ею самые благородные побуждения: показать балбесу его ошибки и как их исправить. Ну, дура... разве можно так с мужиками?! А с другой стороны, плевать – когда Сашка ушел, ей только легче стало... до тех пор, правда, пока он в Англию не умотал и по Москве не поползли слухи, что он там стал знаменитым художником. Тут Таня от ревности и зависти только что на стенку не лезла: надо же, имеет три студии в Лондоне, Париже и Нью-Йорке... и как она в эту туфту поверила – непостижимо! Ведь знала ж его, как облупленного, вруна несчастного, да и какой он художник, тоже знала... Потом, кстати, выяснилось, что слухи эти распускала его сумасшедшая маменька, которая и сама-то никакими достоверными сведениями не располагала: Сашка даже ей не писал.

Уже во время Перестройки изрядно поизносившийся маэстро приехал с выставкой своих работ в Москву – провалилась после пяти дней... все смеялись. Ну, и студии в столицах мира тоже оказались враньем: жил он со своей суженой в провинциальном Шеффилде и за пределы Англии выезжал лишь в отпуск. А больше всего Таня смеялась, когда узнала, что на жизнь Сашка зарабатывает, вставляя в рамы чужие картины...

Было ей лишь того жаль, что выбрала своему сыну такого непутевого отца.

* * *

Горячие струи били в тело, ванная комната наполнилась паром. Первая положительная эмоция за два дня. Хотя нет, вторая: первая – вчерашний душ.

А как же прощальная любовь с Малышом?

То не положительная, от нее только хуже стало. Лучше б не ездила совсем – глядишь, сейчас не было б так больно.

«А на что ты рассчитывала? Что будешь с ним вечно? Ведь сама же говорила, что с такими, как ты, подолгу не живут, – таких только в любовницах и держат.

А Иван? С Иваном-то я сколько прожила – почти семь лет! Почему ты его не считаешь? И он меня любил, нуждался во мне! Без меня он бы в Институте психздоровья безвылазно лежал... а то и похуже.

А ушел он тебя куда, не припомнишь? Может, в Психздоровье лег? Нет, и не думал! Может, «куда похуже» отправился? Тоже нет! А ушел он...

ПЕРЕСТАНЬ!»

Танины воспоминания. Часть 3

Давид безусловно относился к сильным людям, он даже и выглядел, как медведь: здоровенный, широкий, рыжие курчавые волосы торчат во все стороны – редкий для еврея тип. А Иван наоборот – редко встречающийся тип русского: тощий, с узкой грудью, жидкая бороденка кустится на худом лице. Таня звала его князем Мышкиным, а в минуты нежности – просто Мышкой. И был он человеком слабым. Он, может, для того и представлялся Иваном, а не Ваней, чтоб выглядеть побольше.

Таня подобрала его через год после развода с Сашкой – только-только узнала, что балбес уехал в Англию... настроение было хуже некуда. Однако нет худа без добра: видно, на своих депрессиях они с Иваном и сошлись – как в «Маугли»: «Мы с тобой одной крови, ты и я». Никто из ее подруг понять не мог, зачем она с этим недоделком связалась... разве что, из благотворительности? Вообще-то, мужская половина их Института (как и любого гуманитарного института в Москве) на три четверти состояла из недоделков: увечных, хромых, парализованных, голубых... ну и, конечно, психов всех мастей. Уж если б Тане приспичило благотворить, так только свистни – сирые и убогие (кроме голубых, естественно) набегут дюжинами. Да только все это было ни при чем: Ивана она, конечно, жалела, но и видела в нем что-то еще, помимо жалкости. Как бы это объяснить?... – ну, скажем, так: потенциал нереализованных возможностей.

История Ивана была проста: дед и дядя с материнской стороны – психиатрические, отец – пьющий. Однако семья одаренная: дед с отцом – известные художники. Ну, ясное дело, у маленького Вани с детства обнаружились способности – да только его родителям было не до сына: сдали его в школу с художественным уклоном и вернулись к своим междоусобицам.

Далее последовало:

Институт психического здоровья (DS: депрессия),

Суриковское училище,

Институт психического здоровья (DS: хроническая депрессия),

«Группа молодых художников против социалистического реализма»,

Институт им. Сербского (DS: вяло протекающая шизофрения),

первая и последняя нелегальная выставка,

Институт им. Сербского (DS: остр. шиз., ослож. психомот. расстр. двиг. апп.).

В последнем случае с диагнозом они, пожалуй, переборщили: все знали, включая Би-би-си, что на большее, чем вяло протекающая, Иван не замахивался никогда. Ну, а психомоторные расстройства двигательного аппарата – так те и у здорового начнутся, ежели ему аминазин в таких дозах колоть! От этого аминазина несчастный Иван целых три недели ходить не мог и так напугался, что из злополучной Группы вышел, а потом, к радости КГБ, устроился на службу – в Институт реставрации, в Отдел икон.

Когда он ей сказал, что уже три года не рисовал, она его не поняла. «Ты имеешь в виду – не выставлялся?» Нет, именно не рисовал. «А почему?» Этот вопрос застал Ивана врасплох... он стал мямлить что-то о тяжелых переживаниях, вызвавших потерю интереса; а также о бессмысленности и невозможности занятий искусством в условиях тоталитарной идеологии. Правды он ей не сказал – ни тогда, ни после. Она догадалась сама: рисовать Иван уже не мог – как штангист, надорвавшийся при попытке установить мировой рекорд, никогда больше не подходит к штанге.

А еще он был религиозным, так что венчались они в церкви. И до самой свадьбы не спали друг с другом (целый год!) – он настоял. Этот бзик так Таню удивил, что она твердо решила Ивану не изменять – благо Давид уехал на пять месяцев в Архангельск, а больше у нее в тот момент никого и не было.