Евгений Белянкин – Короли преступного мира (страница 90)
Я ушел из жизни, вам ее продолжать. Мазоня».
Слушали с некоторой озабоченностью. Хотя что-то сняло с души. И стало легче.
Федор обвел всех пристальным взглядом.
— Ну вот и все. Что, кореша, скажете?
Наступило глубокое молчание. Нарушил его Зыбуля:
— Все ясно. Слово Мазони для нас закон.
Альберт подошел к Федору Скирде и положил на его плечо руку.
— Я верю, старик.
Со времен похорон Хозяина, эти, пожалуй были самыми грандиозными. Проводить Мазоню в последний путь приехали из других городов. Местное начальство было в шоке. Милицию к тому же пугал наезд огромного количества уголовных элементов. Сначала было решено запретить столь богатые массовые похороны и запретить двигаться по центральным улицам. Но потом, в последний момент, неожиданно разрешили… Какой-то чиновник убедил, что «запрет» — не лучший вариант и ничего хорошего городу не принесет; проще спустить все на тормозах, дав мафии самой обеспечить порядок…
Глава администрации согласился: в конце концов, похороны — это похороны, а не грабеж… И если есть возможность, пусть хоронят, как хотят.
…Огромная на всю дорогу процессия медленно двигалась по центральной улице города. Лакированным лимузинам не было конца. «Мерседесы», «форды», «вольво», «тойоты»…
Сам катафалк, покрытый лиловым бархатным покрывалом, был окружен несколькими рядами молодцов в кожаных куртках и темных штанах. Они как бы олицетворили прошлую власть покойного.
За гробом в молчаливом, скорбном согласии шли Федор Скирда и Альберт.
Впереди и сзади катафалка — один, два… шесть оркестров в темном одеянии. Музыка Чайковского, Шопена, Бетховена…
Почти возле каждой блестящей машины молодой человек с траурной повязкой…
Процессия постепенно продвигалась через главную площадь к кладбищу. Сотни милиционеров и омоновцев оцепили кладбище и прилегающие районы. В закоулках стояли закрытые машины с солдатами внутренних войск.
Но все было чинно, степенно — и стражи порядка не понадобились. Гроб на руках внесли на кладбище. Могила находилась в богатом месте, где когда-то хоронили знатных людей. Слышались последние скорбные звуки оркестров, перед тем как гроб опустить в могилу.
А когда опускали, сотни машин своими гудками пропели ему прощальную песнь…
Глава администрации сказал: «Мы, наверное, этими похоронами прославимся на всю Россию…»
Поминки в ресторане «Русь». Только особо приглашенные, свои и только свои.
Через неделю на сходняке было молчаливо и грустно. После похорон начинались будни. Все ждали каких-то перемен. Кто же станет преемником Мазони?
Кто-то говорил, что, возможно, Душман. А кто-то думал, что наверняка Зыбуля… или Федор Скирда, собственно, а кому же, как не ему?
Зыбулю не хотели, побаивались… И многие, кто его особенно не любил и боялся, не против был проголосовать за выборы нового хозяина: по крайней мере, демократично.
Место Мазони пустовало… Все с напряжением ждали.
Но пришел Федор Скирда и сел на место Мазони. И все поняли, кто стал их хозяином. Сказав несколько добрых слов в адрес покойного, Федор Скирда прочитал завещание, правда, убрав слова об Альберте, по его просьбе.
— «Так пусть все сохранится, как было, — громко, торжественно и властно прочитал Федор. — Жестоко расправиться с теми, кто вздумает воспользоваться отсутствием меня»…
Ресторан «Русь», как всегда, на купеческой площади. Освободившаяся из-под зимы булыжная мостовая сверкала, как после дождя… Подъезжали и уезжали иномарки. Новая жизнь, идущая с Запада.
Массивные резные двери с трудом открывались. Швейцары, как верные псы, всегда на месте — низкий поклон нужному гостю, «пошел вон» всем, кто здесь, в ресторане, не прописан…
Федор Скирда вышел из дверей ресторана с Зыбулей и Душманом. Подъехал блестящий «мерседес», и они с чувством удовлетворения сели в него. Машина сразу набрала скорость, вырвавшись на центральную улицу.
Они ехали на встречу со Зверем. Кресты были согласны на рынки, которые им отдавали. Зверь понял, что с кланом Мазони надо союзничать, в этом была его выгода…
Федор Скирда тянул линию Мазони на дипломатию.
93
Весна в этом году была ранняя. Лучистый свет падал на город, и он уже заливался в скверах малиновками и зябликами. Плакали березы, цвела серая ольха.
Бродячие кошки вынюхивали молодые птичьи гнезда. Они хитровато крались по зеленым лужайкам. И, обходя ожившие муравейники, мечтали о скорой добыче…
На кладбище тоже было зелено. Кругом солнце, играющее на памятниках и крестах. У свежей могилы трое: Альберт, Анка-пулеметчица и Зыбуля. Этих троих притягивали, связывали какие-то эмоциональные нити. Они понимали и тянулись друг к другу.
А здесь, на кладбище, плакали березы. На их нежной зелени млели лучи солнца. А внизу, под ними, на могиле Мазони стоял гранитный камень.
Благоухал воздух от пробуждающихся деревьев — кладбище, на которое всей оравой слетелись весенние птицы, было голосистое…
Трое молодых людей тихо о чем-то разговаривали. Зыбуля теперь окончательно переехал в квартиру Мазони — так хотел Альберт, и теперь говорил Альберту, что чувствует себя на много старше. Лучшее осталось позади, худшее… О худшем думать не хотелось, тем более, как говорил он, у Альберта родился сын Степа…
Анка-пулеметчица влюбленными глазами смотрела на Альберта. Она не так давно вышла замуж, но уже развелась и теперь находилась полностью во власти Зыбули. Пожалуй, она любила и Зыбулю — таких секачей девки любят долго.
Альберту вечером уезжать в Москву. Вероятно, на годы. Анка-пулеметчица понимала свое и его положение, но глаза и душа не верили этому: она никак не могла наглядеться на красивого парня, принадлежащего другой.
Зыбуля был все тот же, как говорили звезды: баламуты рождаются весной… Он знал, что выполнит волю Мазони и никогда не расстанется с этим парнем, без которого его жизнь уже теряла смысл…
А весна в этом году была ранняя. Ветреные дни не мешали ее расцвету. Кладбищенская тишина давно нарушена свистом и щебетом птиц.
Хорошие песни у птиц:
— Сядь-здесь, сядь здесь… Да-ты-по-жи-ви… Да-ты-по-жи-ви…
Все вслушивались в эти звуки — приятно щекотало нервы.
Они все не уходили и еще долго стояли у могилы. А солнце вертелось на макушках деревьев, и плакала ветвистая береза.
И была на гранитном камне золотистая надпись:
«Человеку, которого друзья любили, а враги уважали».
— Вот и все, — сказал Альберт. — Дороги разные, а по сути — одна.