Евгений Белянкин – Короли преступного мира (страница 18)
Эти ночи Сомов плохо спал. Чтобы как-то заснуть, он ворочался, отгоняя назойливые мысли. Жена предлагала выпить таблетки. Валерий Петрович наотрез отказался. Химия, какая от нее польза!
Впрочем, именно ночью он прорабатывал многие мучившие его вопросы. В ночных мыслях он проворачивал ту или иную идею, разрабатывал планы реализации… До усталости мучился конверсией и приватизацией. Конечно, удачливо приватизироваться…
После утреннего кофе, — рано утром Сомов старался ничего не есть — он, дождавшись персональную машину, обычно уезжал в правительство. И уже потом, получив полную информацию, ехал к себе в министерство.
В машине, рядом с шофером, он, как всегда, просматривал «Известия» или лениво слушал сообщения радио. Это привычка давняя, и Сомов редко когда ей изменял.
А тут он сел на заднее сиденье, чувствуя, что голова тяжелая, не отошла от ночного бденья. Пожалел, что утром вместо кофе выпил чай… Чай, как подумал Сомов, на него действует слабо, сейчас бы крепкого кофейку или рюмочку коньяка…
На рюмочке коньяка он и отключился. Он не мог даже сообразить, откуда был страшный удар, сбоку или сзади — только всем напряженным телом он вырвался вперед, ударившись о переднее сиденье. Помятую «Волгу» развернуло и выбросило на тротуар. Когда Сомов вылез из машины, у него сильно кружилась голова.
Собиралась уличная толпа. Но главное — злополучная машина, ударившая в хвост, трусливо удрала. Оправившись от удара и оставив шофера на месте, Сомов взял такси — и не поехал в правительство. В министерстве он позвонил в городское ГАИ. Там пообещали во всем разобраться. У Сомова была дилемма: что это, случайная авария или?..
За этими размышлениями его и застал Столыпин. Разговор был о Маме. Столыпин вышел на следствие, но в прокуратуру пришли новые люди и там откровенно не обещали ничего хорошего…
Сомов несказанно был удивлен: что она — дура, что ли? Испугалась тюрьмы? Да разве здесь тюрьмой пахнет…
Дон Роберт тоже пока молчал, и это еще больше огорчало и беспокоило Сомова. Какой-то черный день… Посмотрел на календарь. Боже! Так и знал. Тринадцатое число.
Столыпин взглянул на наручные японские часы. Пора уезжать в тюрьму. Напоследок он вкратце рассказал об усилиях, которые приложил, чтобы попасть в Лефортово. Сомов угрюмо и удовлетворенно покачивал головой. Столыпин способен на многое, а значит, может что-то сделать…
В середине дня пришел генерал Винокуров с полковником инженерной службы. Поспорили о конверсии, которая развалила военно-промышленный комплекс. Сомов не предложил даже стакана чая с бутербродами, что с удовольствием делал, когда встречал гостей.
Позже он сам позвонил Винокурову. Позвонил просто так, хотелось снять нарастающее недовольство собой и какое-то недоброе предчувствие. До этого был звонок из правительства. Звонил высокопоставленный чиновник, который, не считаясь с положением Сомова, с ходу стал его отчитывать — мол, Сомов неправильно понимает политику «экономической стабилизации», которой верен кабинет президента, и потому впредь без его ведома Сомову лучше не высовываться.
Амбиции Сомова были задеты. Он зло выругался, обозвав молодого функционера выскочкой.
Он вспомнил, что, не поддержи он его в свою пору, и не было бы его в правительстве: каждый мнит себя стратегом…
Снизу, из вестибюля позвонил шофер, доложивший, что машина подана. Сомов, нахмуренный и жесткий, открыл ящик письменного стола. Достал пистолет и сунул его во внутренний карман пиджака.
18
Игорь Александрович Столыпин знавал Лефортово. Будучи студентом юридического факультета, он даже преддипломную практику следователя проходил здесь.
Лефортово — тюрьма особая. И дело она имела с элитой советского преступного мира — боссами международного наркобизнеса, контрабандистами, шпионами и торговцами оружием, высокими мздоимцами валютного ранга. Потому и пользовалась репутацией самой надежной тюрьмы — неподкупной, хоть взятку дай в двести тысяч долларов, и точно так же невозможно в ней было покончить жизнь самоубийством.
Тюрьма старинная, архитектура в стиле тюремного барокко. Узкие мостики у камер, слева и справа, затянутые стальной, добротной проволокой пролеты, чтобы, не дай бог, кто-нибудь не бросился вниз. В общем, все здесь надежно и продумано.
Комфортабельная тюрьма. Здесь и обед не тюря и подается в эмалированных мисках и кружках с цветочками на эмали, здесь по коридорам ковровые дорожки и персонал отменно вежливый и обученный.
Из четырех тюремных этажей два верхних пустуют, камера на двоих, а то и на одного, так что народу преступного маловато.
Попасть к Маме в такую обитель трудновато, а простому смертному просто невозможно. Но Столыпин на то и юрист, чтобы знать ходы и выходы. В этом тюремном мире есть и свои отмычки, которые известны лишь тем, кому это положено по должности.
Столыпин же надеялся попасть к Маме в камеру, потому и появился в Лефортово не как юрист, а как журналист, оформленный солидной газетой, к тому же подключены были сверху нужные люди, без которых, как известно, в жизни не обойтись. Администрация СИЗО была заранее предупреждена, и майор, встретивший Столыпина, уверенно провел его к камере Мамы.
— Вот, — отрекомендовал майор. — С разрешения начальства. Журналист…
Мама удивленно и глуповато взглянула на Столыпина.
Столыпин молча обвел глазами камеру: вешалка, столик-тумбочка, полки. Собственный умывальник, санузел и постель, покрытая чистым бельем.
— Что же ты раскисла-то, — деланно улыбнулся Игорь Александрович — посадили бы в общую, где впихнуто десятка два уголовников, где грязь, вонь и мат… А здесь-то еще жить можно!
— Значит, корреспондент… Читала раньше эту газету. Ничего, хорошая газета. Любила она, как помню, писать про шпионов, растратчиков всяких…
— Нервы сдали? — спокойно продолжал Столыпин.
— От нервов здесь лекарства дефицитные. В наших простых аптеках их сроду не бывало. Так что успокоительные капли, как медовые пряники.
— Я, Сомов, мы все жалеем, что так случилось, — вкрадчиво, мягко сказал Игорь Александрович.
— Чего волноваться. Было, значит, такое указание. А раз было указание, вот и арестовали, — норовисто усмехнулась Мама. — Уж кто-то постарался.
Мама повела густыми бровями и широкооткрытыми бесцветными глазами вперлась в Столыпина.
— Как там Валерий Петрович, не болеет, все в банях парится? Он ведь любитель парной жизни.
Игорь Александрович делал вид, что не замечает иронии, которая звучала в устах Мамы. А Мама, нахохлившись, шаркая по полу домашними шлепанцами, грубовато сказала:
— Что, Сомов послал уговаривать?
— Зачем же ты так? Мы же надежные друзья.
Мама психанула.
— Как я устала от надежных друзей!
И тихо, вздрагивая всем телом, добавила:
— И от этой жизни. Пора с ней сводить счеты.
Столыпин с каким-то шевельнувшимся состраданием и даже со странной жалостью смотрел на эту еще вчера деловую и сильную даму, которую многие боялись и уважали, а тут вдруг так до обидного оплывшую. В байковом халатике, запахнув его в сердцах, она была похожа на рано постаревшую женщину — в ее-то годы!
Столыпин понимал, что надо брать быка за рога. И сразу пошел ва-банк:
— Мне очерка для газеты не писать. Сомов о тебе беспокоится, и не зря. Хватит киснуть и пребывать в расстроенных чувствах. Не девочка! Тебе надо продержаться, пока можно что-то сделать. Я пришел не только это сказать. Будешь умно отпираться, крутить-вертеть, то скажу тебе как юрист — они останутся с носом! Ты же не одна…
— Да пошли вы все к черту!
Игорь Александрович неожиданно улыбнулся: «Кто это придумал, что она с мужским характером?.. Ум-то каверзный, бабий, истеричка! Как только такие попадают на высокие посты».
Не слушая Маму, он начал ей объяснять психологические детали: как можно запутать следователя, «взять его на понт» или отказаться от показаний…
Мама слушала рассеянно, с глуповатым выражением лица.
Столыпин знал, что Лефортово способно на многое: здесь психологическое давление особое, не то что в других тюрьмах — грубое и пущенное на самотек… Здесь, как говорится, все по науке, потому и боялся Игорь Александрович за Маму: не сломилась ли она? Если сломилась, то все пойдет насмарку — следователи свое дело знают и хорошо чувствуют ту грань, когда подследственный теряет власть над собой…
И Столыпин неожиданно для себя вспомнил, как однажды он увидел Маму на одном представительном банкете: настоящая примадонна. Она была шикарно одета, сверкающая и ошеломляющая всех своим нарядом.
Надавав еще кучу юридических советов и тонкостей, которые необходимо знать в столь щекотливом деле, Столыпин попрощался с Мамой, тем более время закончилось и в камере появился знакомый майор.
Мама стояла посреди камеры в своем байковом халатике, с растрепанными волосами, побледневшая, но спокойная.
Когда позвонил Столыпин, Сомов смотрел по телевизору футбол.
— Ну и что? — поинтересовался с деланной прохладцей.
Столыпин задержал дыхание, как бы еще раз продумывая то, что он должен был сказать.
— Собственно, я этого и ожидал, — медленно, волнуясь, сказал Столыпин. — Народ там тертый. Боюсь, они сумели ее сломать.
— Не может быть!
— Как я хотел бы верить в обратное. Но увы, я сам видел ее, воочию.
19
Мазоня эти дни был словно в ударе. Его активности можно было позавидовать. Он носился по городу в своей «тойоте», наводя на своих и чужих вассалов страх: уголовный бизнес признал Мазоню, и он за короткое время сумел провернуть многое. Первое, что он сделал, это подмял под себя бачков соседнего района.