Евгений Белогорский – Карельский блицкриг (страница 35)

Многие из солдат Аскелилла не имели навыки ночных атак, долго плутали и вышли к позициям русских позднее установленного майором срока. Только взвода составленные из местных жителей смогли вовремя выйти на рубеж атаки, но их появление обнаружили собаки. Оставленные своими хозяевами из приграничных деревень, они прибились к походным кухням и вместе с ними прибыли на передовую.

Ветер в эту ночь дул с запада, и хвостатые сторожа учуяли крадущихся во мраке ночи солдат. Их лай привлек внимание задремавших часовых, успевших поднять тревогу, прежде чем финнам удалось ворваться в русские окопы. На ограниченной территории завязалась отчаянная борьба. Вход были пущены не только штыки и приклады винтовок, но и ножи, гранаты, каски и кулаки.

Ударь финны разом и победа досталась бы финнам, но их боевые подразделения вступали в бой по частям, что и предопределило исход боя. Нападавшие были частью перебиты, а частью отброшены прочь.

Напрасно утром следующего дня майор молил Талвела прислать ему подкрепление, обещая обратить в бегство не только батальон Луники, но и весь полк Попцова. Прочно ухватив рукой синицу, полковник не хотел менять её на журавля в небе. Преследуя Туровцева, он добился того, что к концу второго дня боев, советские солдаты не отступали, а бежали. Дисциплина среди них сильно упала. Появились случаи когда солдаты при появлении малочисленных групп противника оставляли свои позиции, не оказывая финнам никакого сопротивления и самовольно отходили. Создалась реальная угроза того, что вся дивизия Беляева будет вынуждена отступить, отдав врагу многое из того, чтобы добыла с таким трудом.

Только срочное вступление в сражение танкового батальона и двух артиллерийских дивизионов позволило остановить продвижение солдат полковника Талвела. Понеся существенные потери в ожесточенном бою с русскими, финские войска остановились, и война приняла позиционный характер.

Обрадованный успешными действиями полковника, Маннергейм произвел его в генералы и отправил к нему свору газетчиков, которые были должны рассказать финнам об их 'Муции Сцеволе'. Вслед за ними для работы с пленными в Карелию поехал Борис Бажанов вместе с представителями РОВС.

Москва также отреагировала на события в Карелии. Действия 8-й армии были признаны неудачными и для исправления ошибок, в неё был отправлен командарм Штерн.

Желая оправдать оказанное ему доверие партией и правительством, герой Хасана, обрушил жестокие репрессии на голову командного состава.

Вместе с командующим армией, своих постов лишились комкоры, комдивы и некоторые командиры полков. Полковник Туровцев был объявлен главным виновником случившейся трагедии, был отдан под трибунал и после короткого заседания трибунала ему вынесли приговор.

Вслед за ним репрессиям были подвергнуты и представители рядового состава. Скорость, с которой рассматривались дела об отступлении, в результате которого были утрачено как тяжелое, так и легкое вооружение, приводила к тому, что возникали перекосы. Судей по большому делу интересовало не поиски истины, а тот факт, сумеет ли оправдаться человек от предъявленного ему обвинения.

Карающий меч пролетарского правосудия был беспощаден, но он не коснулся батальона майора Луники. Об его удачных действиях было написано в армейской газете, а сам майор был представлен к правительственной награде.

Глава. XI. Новогодние подарки.

Холодно и зябко было старшему лейтенанту Любавину, что вот уже сорок минут пытался поймать на попутку, идущую в сторону фронта. В конце декабря мороз уже стал набирать свою природную силу, чтобы к началу января 'ударить из всех стволов'.

Причина, по которой Василий Алексеевич оказался на обочине тыловой дороге, заключалась в его не желании лежать на больничной койке, когда он 'почти здоров'. В ушах уже не звенело, голова почти не кружилась и Любавин начал активно наседать на докторов, лечивших его.

Несколько дней он доказывал врачам, что не может советский командир сидеть, сложив руки, и мирно есть кашку, когда его полк воюет с врагом. Делал он это весьма настойчиво, умело проводя политику 'кнута и пряника'. Убеждал докторов, что у него ничего не болит и он полностью здоров, и одновременно намекая, что в случае отказа самовольно покинет госпиталь. Выбранная Любавиным тактика привела к тому, что через два дня он добился своего.

Мужественно выслушав наставление старенького доктора относительно безрассудного отношения к своему здоровью, он покинул фронтовой госпиталь, намериваясь как можно быстрее попасть в Каменск, где находился пункт формирования. В новеньком командирском полушубке он надеялся, что легко сможет осуществить свой замысел, но не тут-то было. Идущие в сторону фронта машины либо проходили мимо, либо ехали в другом направлении.

Холод уже начал пробирать Любавина, но увидев на дороге командирскую эмку, он не стал поднимать руку. Этот вид транспорта был совсем не для его лейтенантских кубарей, однако к удивлению автомобиль не только остановился, но сидевший за рулем шофер, требовательно посигналил Любавину призывая того подойти к машине.

Не столько обрадованный, сколько озабоченный подобным поворотом дела, помня бессмертные строки Грибоедова, про печаль и начальственную любовь, Любавин осторожно направил свои стопы к автомобилю, но опасения оказались напрасными.

К его удивлению, в эмке находился комдив Рокоссовский, с которым судьба, так неожиданно свела его во время польского похода.

- А я смотрю, знакомая каланча стоит, голосует за развитие советского автотранспорта вот и приказал остановиться. Куда путь держим? - улыбнулся удивленному командиру комдив и крепко пожал тому руку.

- В Каменск, из госпиталя, для получения назначения, товарищ комдив - Любавин полез за документами, но Рокоссовский только махнул рукой. - Садитесь. Я как раз в Каменск еду и тоже за назначением.

Отказываться от столь королевского подарка было верхом глупости, и осторожно запихнув свои длинные конечности в машину, Любавин сел позади комдива, рядом с адъютантом.

- Из госпиталя, после контузии? - спросил Рокоссовский у попутчика, в голосе которого был слышан интерес, а не простое любопытство.

- Так точно, товарищ комдив. Две недели назад на плацдарме за рекой Быстрой контузило, но не сильно.

- Вижу, что не сильно - усмехнулся комдив и сразу забросал Любавина вопросами.

- Значит, ты уже финнов в деле видел. Скажи, почему не удалось прорвать их оборонительную линию? Слишком крепка, оказалась оборона противника? Сил не хватило или наши войска оказались слабее их?

- Нет, не слабее! - энергично запротестовал Любавин. - Если бы все наши силы были собраны в единый кулак и вводились в бой не по частям, а единым целым мы бы их первую линию обороны прорвали с ходу.

- Значит, только одно это помешало?

- Не только это, товарищ комдив - честно признался Любавин. - Не было у нас опыта по прорыву эшелонированной обороны противника.

- Это понятно, но что было сделано не так с твоей точки зрения как командира взвода? - допытывался Рокоссовский.

- Командира роты - с гордостью поправил его собеседник, а затем, насупившись, стал излагать свои тезисы.

- Разведка была поставлена из рук вон плохо. Когда шли в наступление ничего не знали. Есть у финнов минные поля или нет? Есть доты и если есть, то где находятся и какой у них сектор огня? Все это выяснялось только по ходу боя, и мы несли неоправданные потери.

Любавин замолчал, воочию увидев свой последний бой, но комдив не позволил ему заниматься душевными воспоминаниями.

- С разведкой ясно. Поэтому артиллеристы огневые точки не подавили - наполовину утверждая, наполовину спрашивая, сказал комдив, но Любавин с ним не огласился.

- Да они вообще мало били, эти артиллеристы. Против таких дотов нужно целый день стрелять, а не полтора час! От их огня только колючую проволоку местами побило, а доты целехонькие остались.

- А танки? Ведь они могли своими пушками подавить пулеметные гнезда противника.

- Могли. Да только слишком далеко оторвались они от пехоты, и пока они по дотам стреляли, многих из них финны бутылками закидали с горючей смесью. Да и не могли их орудия стены дотов пробить. Тут другой калибр был нужен, корпусной - убежденно сказал Любавин, и комдив не стал с ним спорить.

В разговоре наступила пауза, но ненадолго.

- А что сами финны? Сильнее они нас или нет?

- Любой, кто сидит в бетонном доте и строчит из пулемета сильнее, атакующего - с негодованием бросил Василий. - Нет, их солдаты не сильнее наших. Когда мы их из окопов выбивали, бежали только так. Упрямые - да, не трусы - точно, но не сильнее нас. Если ударить по ним артиллерией как надо, бросить танки с пехотой - побегут как миленькие.

- Ну, а что ещё интересного, что-нибудь необычное у них наверняка было. Не заметил? - с хитринкой поинтересовался комдив.

- Необычное? - Любавин на секунду задумался. - Уж очень много у них ручных пулеметов было. У нас на взвод один два 'дегтяря' приходится, а у них не меньше десятка имелось. Строчили так, что голову поднять было невозможно.

- Это, скорее всего скорострельные винтовки по типу наших 'симоновок' - высказал предположение Рокоссовский, вспоминая все известные ему виды стрелкового оружия, но собеседник имел иное мнение.