Евгений Беллард – Назад в СССР: Классный руководитель. Том 2 (страница 10)

Но тот лишь снисходительно усмехнулся:

– Вы правы. Коньяк – это прерогатива только Франции. – Я был в этом городе в департаменте… э.э.э… Шара…

– Шаранта, – закончил я.

– Да. Именно. Дегустировал там разные сорта коньяков. О, какой это аромат, какой вкус. Божественно, – он блаженно прикрыл глаза. – Знаете, когда я впервые приехал в Париж, то зашёл в какой-то магазин, уж не помню, как он назывался. И меня поразил там ошеломляющий аромат еды, особенно сыра. У них там сотни сортов. Даже на глаза слезы навернулись. Вы понимаете, наша страна победила фашизм, а обеспечить хотя бы приблизительный уровень жизни, как во Франции, которая сдалась, не может.

Я криво усмехнулся, стараясь, чтобы не заметил хозяина дома. Костецкий сидел в шикарном кабинете, за письменным столом, явно сделанным на заказ. Курил сигару, пил коньяк, купленный в Париже. Квартира в доме, специально построенном для партийной элиты. Прекрасные картины на стене. Сыну купил персональный компьютер, когда большинство родителей не могли осилить для своих детей хороший инженерный калькулятор. Одетый в роскошный домашний костюм, он напоминал барина, на которого работают тысячи крепостных. И перед ним сидел я – нищий советский учитель. А сам хозяин жаловался, что не имеет того, что имел бы, живя за границей.

– Была б моя воля, я бы переехал во Францию. Не обязательно в Париж. В какой-то маленький городок, рядом с рекой, лесом. Собственная вилла. Мечты, мечты.

– Тогда Глебу надо учить французский, – нашёлся я. – Хотя… Ему бы больше подошло бы учиться в Штатах.

– Почему? – заинтересовался Костецкий.

– Ваш сын очень талантливый… – я чуть не сказал айтишник, – программист. Сейчас Штаты – центр развития компьютерной индустрии. Можно сказать, на наших глазах происходит третья научно-техническая революция. Компьютеры будут развиваться стремительно: программное обеспечение, бизнес-программы, игры.

– Вы так считаете? А я думал, это просто игрушка. Поиграет и бросит. Займётся чем-то ещё.

– Нет. За компьютерами – будущее всего мира.

– А вы бы сами, Олег Николаевич, хотели бы переехать на запад? В Штаты? Работать там. Ваша жена сказала, вы – талантливый учёный, астрофизик. Там столько возможностей.

То, что Людка представила меня в самом лучшем свете, не удивило. Вот то, что она помнила, что я – астрофизик, поразило.

– Работать там постоянно – нет. Не хотел бы. Ностальгия бы замучила.

– Да ладно вам, – он сделал глоток из бокала, затянулся сигарой, выпустив вверх струйку сизо-седого дыма. – Ностальгию выдумали, чтобы было чем удерживать своих граждан внутри страны. Родина, Россия. Впрочем… – он на мгновение задумался. – Встречал я бывших русских, они действительно жаловались, что скучают. Но ведь вы могли просто ездить туда на конференции.

– Да, этого я бы хотел, конечно.

– А что мешает? – явно заинтересовался он. – Не хватает денег?

– Нет. Не в этом дело. У меня была возможность стать референтом одного нашего учёного, сопровождать его в разных странах. Но меня за кордон не выпустят.

– Почему? Что-то натворили на линии… гм, – он не закончил, но поднял глаза к потолку, мол, там наверху?

– Это всё из-за Грачёва. Он зол на меня. Написал такую характеристику, что я никуда устроиться не мог. И выехать за границу, естественно, тоже.

– Из-за чего? Взятки отказались брать? – в глазах Костецкого запрыгали хитрые чёртики.

– И это тоже. Но главное, на нашей кафедре должен был защищаться один важный человек. А я, как доцент кафедры, написал негативный отзыв. Ректора это взбесило. Ему было проще выгнать доцента, чем ссориться с уважаемым человеком.

– Понятно. Ну, вы видите, Олег Николаевич, как у нас относятся к талантливым людям.

Костецкий казался захмелевшим, расслабленным, но его расспросы выглядели, как «психологический обыск», он «прощупывал» меня не хуже какого-нибудь КГБ-шника. Может быть, потому что читал характеристику Грачёва, где тот описал меня, как человека политически неграмотного и даже опасного, смутьяна, практически диссидента, антисоветчика, каким я никогда не был. Я старался отвечать искренне, не напрягаясь. Но не поддерживал мысли хозяина дома о сладкой жизни за бугром.

– Ну, хорошо, – Костецкий хлопнул ладонью по столу, со скрипом выдвинул ящик, достал пухлый бумажник из хорошей черной кожи, выложил на стол купюру в пятьдесят рублей.

– Это аванс. Предлагаю такой распорядок. Два раза в неделю, по два часа. Вторник и четверг.

– Пока денег не надо, я должен понять, смогу я помочь вашему сыну или нет.

– Да ладно вам, Олег Николаевич, – он брезгливо поморщился. – Это же бумажка, нарисованная на Гознаке. Юра вас довезёт до дома, – он нажал на кнопку, лежащую на столе.

– Не надо, спасибо. Сам доберусь. Мне нужно кое-куда заехать. По делам. Если успею.

– Ну, воля ваша, – он чуть поднял бровь и махнул рукой шофёру, который появился в проёме, чтобы парень убрался. – У нас тут хоть и элитный район, но хулиганья хватает. Дадут по башке кирпичом и привет.

Когда я вышел из подъезда, сильно пожалел, что отказался от машины. Небо затянуло лохматыми сизыми тучами, волнами накатывался ветер, бросал в лицо горсти ледяной крупы. Меся ногами выпавший снег, доплёлся до остановки троллейбуса, уселся на скамейку. Пришлось ждать долго, я уже начал замерзать, вскочил с места. Начал ходить по площадке, хлопая себя по плечам, чтобы согреться. Вспоминал разговор с Костецким. Возможно, он вовсе не испытывал меня, а реально страдал здесь после того, как познакомился со «сладкой» западной жизнью. Но я ловил себя на мысли, что с одной стороны хочу, чтобы такие талантливые ребята, как Глеб сделали что-то здесь, для нашей страны. А с другой посоветовал отцу парня увезти его в Штаты, где своих программистов хватает.

С такими мыслями я заметил, как показалась тупая морда троллейбуса. Он катился вперёд, со штанги срывался ослепительный фейерверк искр. В плохо освещённом салоне я увидел всего трех пассажиров – полную даму в мохеровом берете, с огромной сумкой, держала её на коленях, прижимая к себя, будто боялась, что кто-то посягнёт на её богатство: из сумки торчал хвост рыбы, свисала куриная башка с мёртвыми стеклянными глазами и гребешком, что всегда вызывало у меня дрожь. Видно, ехала из столовой или магазина, прихватив дефицит. У кабины, запахнувшись в тонкое тёмное пальтишко, дремал вихрастый парень. И где-то в середине ряда сидел мужчина в полушубке, отороченном белым мехом и в лохматой шапке. На коленях у него я заметил «дипломат» – плоский чемоданчик, отделанной ребристой чёрной кожей, рядом с ручкой – кодовый замок. Этот пассажир вёл себя нервно. Выглянул в окно, всматриваясь в чернильную тьму, плохо разгоняемую уличными фонарями, выпрямился, плотнее прижимая к себе дипломат. Снял толстые перчатки, сунул в карман. Потом зачем-то вытащил и вновь надел.

Я бросил пятак в кассу с облезлым синим корпусом и пожелтевшим пластиком, сквозь который на чёрной ленте просматривались тускло монеты. Что заставило вздрогнуть пассажира с дипломатом. Мужчина с опаской оглядел меня с ног до головы, вжал голову в плечи, и спустил своё сокровище на пол.

Открутив билет, я уселся у окна на холодное, из синего дерматина, сиденье, поёрзал, стараясь согреться. Взгляд мой упал на билет, который по-прежнему сжимал в кулаке. И промелькнула мысль, что можно было сэкономить – билет на троллейбус пока стоил четыре копейки. И усмехнулся своей мысли.

Троллейбус дёрнулся, тронулся, медленно потащив нашу компанию к следующей остановке. Поначалу я всматривался в тьму, но потом усталость взяла своё, и я задремал.

Лязгнули в очередной раз двери. И властный женский голос пробудил меня:

– Граждане, предъявите билеты!

Я поднял сонный взгляд и увидел в проходе странную троицу: полную даму сопровождали двое мужчин, один высокий, худой, на костлявых плечах висело длинное черное пальто. Второй – плотный коротышка в болоньевой куртке, на круглом плоском лице – маленькие глазки, словно гвоздики, воткнутые в тесто.

Машинально я бросил взгляд на часы: десять часов, с чего вдруг контролёрам взбрендило в голову проверять пассажиров так поздно? План по «зайцам» не выполнили? Но сейчас их улов вряд ли будет велик. Они прошли мимо билетной кассы, даже не списав серию и номер последнего билета. Женщина равнодушно бросила взгляд на мой билет, толстая тётка с набитой сумкой их не заинтересовала, как и дремавший парень. Они сразу направились к мужчине с дипломатом.

– Ваш билет, гражданин? – я услышал сиплый мужской голос.

– У меня проездной, – отозвался тот.

– Покажите. Ага, проездной-то у вас просроченный! Правда, Марья Тимофеевна? Вот смотрите, билет на январь, а сейчас начало февраля.

– Что вы такое говорите?! – взвился пассажир. – У меня правильный проездной! Отдайте!

Последнее слово прозвучало так жалобно, что я обернулся. Полная дама торчала в проходе, а два мужика взяли пассажира с дипломатом в «клещи». Высокий схватил его за руку, встряхнул и потянул к выходу. Мужчина попытался вывернуться, но безрезультатно.

– Куда вы меня вы меня тащите? – вскрикнул он.

– В милицию!

– Я могу заплатить штраф! Хотя вы лжёте! Мой проездной действительный!

– Марья Тимофеевна, попросите водителя остановить машину.

Та послушно кивнула и направилась к кабине. Постучала в стекло кабины монеткой, и что-то сказала. Троллейбус резко дёрнулся, и остановился между остановками. Распахнулись с лязгом двери, и мужики потащили пассажира с дипломатом к выходу. Как только за ними вышла их спутница, двери захлопнулись, и я лишь взглядом проводил странную компанию: двое мужиков, сжимая третьего с двух сторон, тащили его куда-то в сторону. А за ними плелась женщина.