Евгений Аверьянов – Земля (страница 41)

— Ночь прошла по плану, — ответил он. — Все группы вернулись. Потери… — он запнулся, подбирая слово, — приемлемые. В двух лагерях пришлось действовать шумно.

Я кивнул.

— Утро начинается не по плану уже у них, — добавил он.

Я наконец посмотрел на экран.

Десять окон. Десять лагерей. Десять армий, которые вчера шли ко мне как к точке на карте, а сегодня… сегодня они выглядели так, будто потеряли не людей — потеряли смысл.

В одном лагере рассвет поднимался над палатками красиво, почти мирно: серое небо, влажный пар от костров, редкие силуэты. Солдаты выходили по одному, зябко кутаясь в плащи. Кто-то шёл к воде. Кто-то — к стойлам. Обычная армейская рутина, которая держит дисциплину лучше любого приказа.

Вот только приказа не было.

Не звучали трубы. Не было построения. Не было смены караула.

На краю кадра я заметил: двое стражников спорят у натянутой верёвки, где висели фонари. Один махал рукой в сторону центра лагеря. Второй смотрел туда же, но не шёл.

Я переключил камеру ближе. Молодцы мои артефакторв, не зря я в них вложил столько средств — они даже дронов создали на магии!

Центр лагеря — штабная зона — выглядел странно даже на расстоянии. Слишком пусто, слишком много людей стоит и не двигается. Сотня взрослых мужиков, вооружённых и обученных, и все смотрят на несколько палаток так, будто там не ткань и колышки, а пасть зверя.

Кто-то наконец решился. Трое подошли к центральному шатру. Один откинул полог.

И отпрянул.

Я не видел подробностей — не надо было. По тому, как он отшатнулся и как тут же отступили остальные, было понятно всё.

Потом началась цепная реакция: люди подтягивались, спрашивали, получали ответы, и у каждого на лице появлялось одно и то же выражение. Не страх даже — растерянность. Чистая, детская, как у человека, который потерялся в незнакомом городе и вдруг понял, что не знает ни одного номера телефона.

Я щёлкнул на следующий лагерь.

Там всё было хуже. Не потому что больше трупов — просто потому что порядок был уничтожен целиком.

Штабной участок был выжжен. Не стеной огня, не «магическим адом» — сухо, будто кто-то вычеркнул место из мира. Серыми пятнами лежали остатки шатров, вокруг — почерневшие стойки, треснувшие кристаллы связи, валявшиеся рунные плиты. Солдаты ходили кругами, подбирали обломки, поднимали что-то, бросали обратно.

В этом лагере ночью явно не получилось “тихо”.

— Это тот, где пришлось отходить с боем? — спросил я.

Заместитель Нины кивнул.

— Да. Их внутренний дозор заметил лишних. Началась тревога. Группа вытащила наших и “закрыла” штаб.

«Закрыла» — хорошее слово. Удобное. В нём нет ни эмоций, ни картинок. Сразу видно, что парень вырос в теневой работе.

Я переключал окно за окном, и везде было одно и то же разными оттенками.

Где-то командиры лежали “аккуратно” — так, что солдаты ещё не сразу понимали, что произошло. Где-то всё было перевёрнуто, разбросано, перемешано. Где-то штаб исчез. Где-то исчезли люди, которые должны были держать армию одной рукой.

Самое интересное началось, когда первые младшие офицеры — те, кто по лестнице власти стояли ниже, но привыкли отдавать приказы хотя бы отделению, — начали пытаться заменить отсутствующих.

Они собирали людей. Крики “к построению!” звучали и глупо, и отчаянно. Сержанты дергали солдат за рукава, тащили к плацу. Кто-то пытался бить по щиту, чтобы привлечь внимание. Кто-то ругался матом так, будто ругань — это тоже часть дисциплины.

Но толпа не слушалась.

Не потому что они “плохие”. Просто они пришли сюда как инструмент. Инструмент без руки не знает, что делать. Он может только лежать или ломаться.

Я поймал себя на том, что смотрю на это без злорадства. Внутри было ровно. Сухо. Как будто я смотрел не на людей, а на механизм, который вышел из строя.

И вдруг, на одном из экранов, порядок появился.

Не мгновенно — не чудом. Просто один человек сделал то, что не сделали остальные.

Лагерь номер семь. На краю лесопосадки. Там командование тоже исчезло, но вместо хаоса я увидел стройную колонну, выстроенную у дороги. Люди стояли молча. Не шептались, не оглядывались. У каждого в руках — оружие. На лицах — усталость, но не паника.

В центре — мужчина в простой броне, без дорогих знаков. Он держал меч не как символ власти, а как рабочий инструмент.

Он говорил что-то коротко, резко. Камера не давала звук, но я видел жесты. Он показывал направление. Он указывал на фланги. Он отдавал команды так, будто для него это обычный день.

— Кто это? — спросил я.

— Младший командир. Не из родов. Поднялся из низов. Имя… — заместитель пролистал заметки. — Громов. Служил у одного из “союзных” родов. Умный, злой, дисциплину любит.

Я хмыкнул.

Злой и дисциплину любит — идеальный набор для того, кто может держать армию на плечах, когда вокруг всё рушится.

— И куда он их ведёт?

— По данным — к нам. К городу.

Я посмотрел на колонну на экране и поймал неприятную мысль: вот эта армия, обезглавленная, всё равно идёт. Потому что у неё нашлась новая голова. Плохая или хорошая — не важно. Она есть.

— Ладно, — сказал я. — За этим наблюдаем отдельно. Остальные?

Заместитель Нины сделал шаг ближе.

— Две армии разворачиваются. Уходят назад, сжигают лагерь. Похоже, решили “не участвовать”.

— Умные, — тихо сказал я.

— Две армии… разваливаются прямо сейчас. Дезертиры. Паника. Там уже начались драки.

— Глупые, — ответил я без злости.

— Остальные стоят. Не двигаются. Ждут приказа. И… боятся ночи.

Я снова посмотрел на экран. Солдаты стояли группами, как стаи собак, потерявшие хозяина. Кто-то молился. Кто-то курил. Кто-то сидел на земле и смотрел в одну точку.

Если бы я хотел “победы”, как её рисуют сказки, я бы сейчас послал туда огонь и закончил вопрос раз и навсегда.

Но сказки я давно не читаю.

Я повернулся к заместителю Нины.

— Передай группам: держать дистанцию. Не лезть к этим лагерям второй раз. Пусть они сами доедят свою растерянность.

Он кивнул.

— А если они всё же соберутся?

— Тогда мы будем работать по-другому, — сказал я и ткнул пальцем в экран с колонной Громова. — Вот эти — единственные, кто сейчас представляет угрозу. Остальные — шум.

Заместитель Нины молча записал.

А я, глядя на картинку десяти лагерей, впервые ясно понял одну вещь: я убрал не командиров.

Я убрал им будущее, в котором они могли бы быть армией.

К полудню у них начались совещания.

Я это видел почти в прямом эфире — не потому что мы слушали разговоры (хотя, честно, кое-где и слушали), а потому что поведение людей одинаково в любых мирах, когда у них заканчивается опора.

Сначала они бегают. Потом собираются в кружки. Потом выбирают самого громкого и делают вид, что он главный. Потом начинают его ненавидеть, потому что он не может решить то, что решить нельзя.

В лагере номер два младшие офицеры собрали “совет”. Пять человек, все в разной броне, все с разными гербовыми лентами. Видно было: каждый от “своего” отряда. Они стояли у перевёрнутого стола, на котором обычно лежала карта.

Теперь там не было карты. Только грязь.