Евгений Аверьянов – Туман (страница 34)
Несколько голосов засмеялись. Кто-то добавил:
— Идите, спасители. Возвращайтесь к своим кострам. У нас здесь настоящая армия.
Толпа загудела, но теперь не от страха.
Это был тот гул, что появляется перед тем, как кто-то бросается в драку.
Люди сжимали кулаки, кто-то шептал проклятия.
Кто-то просто смотрел на меня — ждал, что я скажу.
Я поднял руку, заставив всех замолчать.
Воздух стал тяжёлым, как перед грозой.
— Настоящая армия, — повторил я тихо, глядя в выжженное небо. — Интересно, где она была, когда туманники стояли у этих ворот?
Сверху снова — нервный смешок, неуверенный.
— Следи за языком, чужак.
Я шагнул ближе.
Камень под ногами звенел, будто внутри стен шло напряжение — я чувствовал их защиту, активные контуры, те самые, что могли бы стереть с лица земли целую армию.
— Следить? — сказал я почти шёпотом. —
Да я бы рад, если бы хоть кто-то из вас сделал то же самое.
Я вдохнул глубже, позволив себе одну короткую паузу.
Тишина снова опустилась, только ветер шевелил обгорелые флаги у ворот.
— Эти оборванцы, — произнёс я уже громче, отчётливо, чтобы слышали даже те, кто прячется за куполом, — спасли ваш город. Не ради вас, не ради славы. Ради тех, кого вы бросили.
Сверху — ни слова. Даже насмешки стихли.
Я видел, как на стенах замерли силуэты.
Кто-то, возможно, понимал. Но страх сильнее совести.
Глава 20
— Вы говорите, — продолжил я, — что всё было под контролем?
Тогда скажите мне: почему под стенами — сотни мёртвых? Почему ваши солдаты не вышли, пока мы гибли за вас?
С каждым словом голос становился ниже, холоднее.
Я не кричал. Но в каждом звуке звенела сила, и воздух дрожал.
Толпа за спиной притихла. Даже дети, что прятались между повозками, не издали ни звука.
Тишина.
Потом снова — голос со стены, теперь резкий, злой:
— У нас достаточно сил, чтобы сжечь этих тварей без твоей помощи!
Снисходительный, почти ленивый тон.
Как будто мы не спасли их город, а просто потревожили их сон.
Я поднял взгляд, не мигая.
И впервые за долгое время ощутил, как гнев внутри не вспыхивает — а кристаллизуется.
Холодный, тяжёлый, острый.
— Конечно, — сказал я. — Если бы у вас были силы, вы бы вышли, хотя бы помочь.
— Мы не обязаны отчитываться перед изгоем! — крикнул кто-то сверху. Голос молодой, слишком уверенный. — Тебе повезло, что твоя свора не заразила нас своей нищетой. Император не станет мараться встречей с падалью!
На стенах раздались смешки — натянутые, нервные.
Те, кто стоял рядом с крикуном, явно не разделяли его храбрости, но и не осмеливались возразить.
Снизу поднялась волна гнева. Люди, стоявшие за моей спиной, уже не сдерживались:
— Мы кровь проливали за них! —
— Пусть выйдут, посмотрим, кто из нас падаль! —
— Сжечь бы этих трусов вместе с их куполом!
Гул становился всё громче, готовый сорваться в крик.
Я видел, как руки тянутся к оружию, как пальцы дрожат на рукоятях, как в глазах моих людей нет больше страха — только злость, накопленная за месяцы бегства, потерь, боли.
И тогда я шагнул вперёд.
Просто шаг — но этого хватило, чтобы шум стих, как от удара молнии.
Взгляд сам поднимался вверх, туда, где за полупрозрачным куполом стояли те, кто считал себя вершиной человеческого мира.
Я говорил негромко, но звук шёл ровно, уверенно:
— Оборванцы, да? Вы даже не представляете, сколько крови стоит ваша «чистота».
Тишина стала почти физической.
Я чувствовал, как дрожит воздух вокруг,
как рунные цепи на стенах усиливают защиту — не от врага, а от собственного страха перед правдой.
Я поднял клинок и ткнул им в сторону купола.
Его сталь отразила слабый утренний свет — и на мгновение показалось, будто луч режет сам воздух.
— Если бы у вас были силы, — сказал я спокойно,
— вы бы сражались с тварями. Не прятались за камнем, не гнили в своих дворцах, а встали рядом с теми, кто умер ради вас.
Сверху — движение, шум шагов.
Похоже, слова дошли. Или испугались, что я продолжу.
Я опустил клинок и отвернулся,
позволяя себе короткий выдох — почти усмешку.
— Пусть боятся, — подумал я. — Лучше страх, чем равнодушие.
Позади кто-то произнёс хрипло:
— Что теперь, командир?
Я не ответил сразу.