Евгений Аверьянов – Мёртвые души 11. Финал (страница 50)

Они падали слоями — кто-то сразу, кто-то через несколько секунд, кто-то успевал понять, что умирает, и это понимание было хуже самой раны. Их было много. Слишком много, чтобы считать, но недостаточно, чтобы остановиться.

Я платил самой жизнью.

Каждое движение отзывалось внутри скрежетом, будто я двигаюсь с песком в суставах. В груди что-то тянуло при вдохе, и я дышал неглубоко, экономя целостность.

Доспех больше не защищал.

Он мешал.

Он тянул вниз.

Он был якорем, который нельзя сбросить.

Но и врагам он мешал — они не понимали, где заканчивается металл и начинается плоть. Их удары часто приходились в расплавленные участки, которые уже не были «уязвимыми» — они были бесполезными.

Я использовал это.

Подставлялся туда, где боль уже ничего не решала.

Берёг то, что ещё могло двигаться.

Где-то рядом разорвался очередной импульс, и меня качнуло. Я устоял, вбив каблук в песок, чувствуя, как через подошву проходит вибрация, доходит до колена и гаснет в бедре — там, где доспех уже не спорил с телом, потому что стал его частью.

Я выпрямился.

Медленно.

Не для врагов.

Для себя — чтобы поверить, что ещё стою.

Вроде "не упал".

Значит, бой продолжался.

Поле изменилось.

Оно осело, как оседает земля после долгого дождя: тяжело, неровно, с тянущей пустотой под ногами.

Тела лежали слоями.

Где-то — наваленными кучами, где удар был плотнее.

Где-то — разрозненно, будто их бросали на ходу, не успев добить.

Часть ещё жила: дергалась, тянулась, пыталась подняться, но ноги не слушались или туловище больше не собиралось в целое.

Кто-то стонал.

Кто-то хрипел, захлёбываясь собственной кровью или энергией, которая уже не находила контура.

Кто-то молчал — и это молчание было самым честным.

Я отметил это автоматически.

Примерно треть.

Не точная цифра — ощущение плотности.

Как если бы поле перестало быть сплошным и стало пористым: здесь пусто, там ещё держатся, здесь уже нечему сопротивляться.

Треть противников была мертва или выведена из строя.

Не победа.

Даже не перелом.

Потому что давление не снизилось.

Оно не стало слабее — оно стало иначе.

Ряды сдвигались, заполняя пустоты.

Те, кто шёл сзади, не ускорялись и не замедлялись — просто занимали места тех, кто упал.

Как вода.

Я видел, как линии замыкаются, как меняется шаг у новых групп, как они перестают учитывать раненых и начинают работать по тем же схемам, что и раньше, будто поле только что очистили от мусора.

Меня качнуло.

Ноги дрогнули от усталости, которая больше не пряталась. Колени подогнулись, и я поймал себя на том, что ставлю стопу не туда, куда хотел, акуда получилось.

Я переставил ноги сознательно.

Сначала левую.

Потом правую.

Медленно, с усилием, как если бы поднимал их не из песка, а из вязкой глины. В бёдрах отозвалось тянущей болью, в пояснице — тупым нажимом, будто кто-то положил туда тяжёлый камень.

Я выпрямился не сразу.

Дал телу секунду, чтобы согласиться с положением.

Секунду, чтобы дыхание выровнялось хоть на два удара. Последний меч потерялся уже давненько, но мой арсенал не ограничивался только клинками.

Копьё всё ещё было в руке.

Я чувствовал его хуже, чем раньше, всей рукой сразу, через остатки расплавленного металла и ноющую плоть. Но оно было здесь. Опора. Линия. Последний аргумент.

Я опёрся на него чуть сильнее, чем позволяла гордость, и тут же убрал лишнее давление — не дать врагам понять, что это не жест, а необходимость.

Поле смотрело на меня.

Сжатой массой, готовой снова двинуться.

Я не стал считать дальше.

Треть — это результат.

Остальное — работа.

Я стоял.

Пока стоял — бой продолжался.

Копьё перестало быть просто оружием.

Я понял это не сразу. В тот момент, когда шаг стал короче, чем планировалось, а вес ушёл не в стопу, а в плечо. Древко приняло его без возражений. Жёстко. Надёжно. Как принимают то, что давно должно было стать частью схемы.

Теперь я опирался на копьё между ударами.

Не демонстративно.

Не как раненый, который ищет костыль.

Просто как на точку баланса, вокруг которой можно выстроить движение.