Евгений Аверьянов – Мёртвые души 11. Финал (страница 49)

Рука горела.

Каждое движение отдавалось вспышкой боли, но я держал её в работе потому что если остановлюсь, она станет всем, что я буду чувствовать. А мне нужно было чувствовать пространство, тайминг, шаги.

Я убил ещё одного — коротко, в корпус. Третьего — по ногам, добивание вниз. Всё это заняло секунды, но каждая секунда тянулась, как густая смола.

Я выдохнул снова и сказал сквозь зубы, почти без голоса:

— В очередь.

Слова были не для них.

Для меня.

Чтобы напомнить: пока я иду вперёд, это очередь. Пока я двигаюсь — это бой, а не казнь. Независимо от результата — фарш уже сделан, и провернуть его назад всё равно не получится.

Рука дрожала, но держала клинок.

Этого было достаточно, чтобы идти дальше.

Он пошёл слишком близко.

Не из толпы — выделенный, тяжёлый, плотный по фону. Из тех, кто не кидает заклинания из-за спин и не ждёт, пока кто-то другой сломается первым. Дорогая броня, уверенный шаг, чужая сила вшита в движение так, что даже песок под ногами ведёт себя иначе — приминается, как под прессом.

Элитный. Младший бог или тот, кому дали почти божественный ресурс — разницы уже не было. Я видел одно: он решил, что мой доспех повреждён, а значит, я почти труп.

Он не кричал. Не читал речи. Просто дожал дистанцию, пытаясь встать так, чтобы я не смог развернуться, чтобы мои щиты не успели перестроиться. Оскалился на ходу, будто в этом есть смысл, и поднял руку для удара, который должен был поставить точку.

В этот момент я понял, что ещё немного — и меня действительно закроют.

Просто сделают так, что мне некуда будет поставить ногу. А дальше всё решит масса.

Я втянул воздух и потянул энергию из оставшихся потоков так, как тянут верёвку, когда на другом конце висит жизнь. Не красиво. Не широко. Плотно. Узко. В одну точку. Под кожу, под доспех, в мышцы, в ту руку, которая ещё держала клинок, несмотря на жар вплавленного металла.

Доспех вздрогнул, будто возмутился.

Я почувствовал, как он пытается распределить нагрузку, но ему уже нечем. Он не был бронёй , а стал частью тела, и тело трещало по швам.

Противник шагнул ещё раз, поднимая силу.

Я поднял ладонь — свободную, ту, что ещё могла слушаться без задержки — и сжал импульс так, будто сжимаю воздух в кулак.

Чистое давление, собранное до состояния, когда оно перестаёт быть «энергией» и становится инструментом разрушения.

Удар вышел коротким.

Без вспышки. Без света. Без красивой дуги.

Просто щелчок, словно лопнула струна.

Тело противника не «полетело» и не «разорвалось» эффектно. Оно перестало держать форму. На его месте на долю секунды появилась мутная, тяжёлая взвесь — словно воздух не успел понять, что именно должен удерживать, и с опозданием отпустил. Броня потеряла смысл первой, затем остальное.

На песок рухнули обрывки того, что секунду назад называлось врагом.

Месиво. Без деталей. Без романтики.

Я моргнул. Раз. Второй.

На долю секунды вокруг стало тише, даже моё тело на мгновение задержало реакцию, проверяя: я ещё здесь? Я ещё двигаюсь?

Я выдохнул, и слова вышли сами, устало, почти буднично, как комментарий к чужой неудачной идее:

— Фарш невозможно провернуть назад.

Никто не рассмеялся. Не оценил шутки. Ну и чёрт с ними.

Толпа не отступила. Не дрогнула. Они просто сделали то, зачем пришли: сомкнули шаг.

Сразу плотнее, ближе.

Как вода, которая нашла щель и теперь лезет в неё всем объёмом.

Я почувствовал это физически: давление на щиты выросло, фиксации пошли чаще, сектора закрывались быстрее. Они видели, что я ещё могу убивать. Значит, нужно было не дать мне выбрать цель.

Мне оставалось одно — продолжать.

Не потому что я верил в чудо.

Потому что чудо в этой ситуации выглядело просто: ещё один шаг вперёд.

Глава 23

Доспех больше не был доспехом.

Он не собирал удары, не перераспределял нагрузку, не «подхватывал» движение. Он существовал как остаток идеи — обломки, вплавленные сегменты, клочья защиты, которые держались не по конструкции, а по инерции.

Каждый новый удар что-то делал с ним.

Один — оторвал пластину с бедра, и она улетела в сторону, оставив под собой обожжённую плоть и резкий холод, который пришёл не снаружи, а изнутри.

Другой — вплавил край нагрудника глубже, так, что металл больше не жёг, а стал частью боли — постоянной, тупой, без пиков.

Третий — сорвал защиту с плеча, и я почувствовал, как кость приняла удар напрямую, без посредников.

Металл был внутри меня.

Он тянул мышцы, мешал сокращению, резал при каждом движении. Где-то жёг, где-то, наоборот, забирал чувствительность, оставляя онемение, будто пальцы уже не мои.

Левая ладонь слушалась с задержкой.

Два пальца перестали чувствовать рукоять — я держал клинок по памяти.

Я отметил это как факт.

Не как проблему.

Боль перестала быть сигналом. Она стала фоном, как шум ветра или гул далёкого боя. Иногда она вспыхивала ярче — когда очередной кусок доспеха ломался или плавился — но я не реагировал. Реакция требовала ресурса, а его не было.

Я продолжал убивать.

Не сериями.

Не красиво.

Без попыток «зачистить сектор».

Один шаг — один враг.

Короткий поворот корпуса — удар в шею.

Полшага назад — клинок снизу в пах, где на броне часто экономят.

Смещение и локоть врага ломается под собственным импульсом.

Я не гнался за количеством.

Я убирал тех, кто мешал дышать.

Враги платили числом.