Евгений Аверьянов – Меченные (страница 59)

Тень от меня тоже вела себя не по-человечески. Она то отставала на полшага, то наоборот, обгоняла, вытягиваясь вперёд, будто ей было интереснее, что там, чем мне. В какой-то момент я заметил, что тень на мгновение распалась на две — одна шла привычно, другая чуть смещалась в сторону, как будто пространство не определилось, где именно я нахожусь.

Песчинки в воздухе тоже зависали. Прямо на границе площадки. В обычной пустыне пыль летит, куда скажет ветер. Здесь она словно попадала в невидимую воду и вязла. Я протянул руку — песчинки медленно обтекли пальцы, а потом… просто упали вниз ровно по вертикали, как будто им отключили боковое движение.

Я сделал ещё шаг — и наткнулся на границу.

Не на стену, не на купол, не на щит, который можно увидеть или ощутить кожей. Это было ощущение, что дальше — «не для тебя». Как если бы дорога вдруг перестала быть дорогой и стала страницей книги, которую тебе не дают перелистнуть.

Я попробовал обойти, взять правее. Сделал пару шагов — и ощущение двинулось вместе со мной. Левее — то же самое. Граница не была линией, она была правилом.

«Дальше не пройти, если не участник».

Смешно. Я уже давно перестал быть туристом. Но система, видимо, считала иначе.

Я остановился, выдохнул. В груди что-то неприятно кольнуло — то ли усталость, то ли оставшийся от боя нерв. Я перевёл взгляд на площадку и почувствовал ещё одну странность: в воздухе висели фрагменты магии. Не заклинания, не активные контуры, а именно послевкусие. Как запах пороха после выстрела — выстрела уже нет, а воздух ещё помнит.

Здесь было много «памяти».

Я видел тонкие полосы, едва заметные — словно кто-то когда-то чертил по воздуху линиями света, а потом их стерли, но не до конца. В некоторых местах пространство было чуть «толще», как если бы там когда-то стоял щит или проходила связка. В других — наоборот, тоньше, и там взгляд проваливался, будто в пустую нишу.

Я прошёл вдоль границы, не пытаясь лезть напролом. Понимал: если здесь закрыто — значит, закрыто. А я не в настроении устраивать драку с правилами. Сегодня и так много с кем подрался.

По пути попадались мелочи, которые делали картину ещё более неприятной.

Следы. Не мои. И не свежие следы ног — здесь вообще трудно оставить «след» так, чтобы он был виден, когда вокруг живёт песок. Но я видел вмятины, не от обуви — от чего-то тяжёлого, как будто по краю площадки когда-то стояли люди с таким весом и такой силой, что песок под ними не сдвигался, а сминался.

И ещё — обломки. Не камни, не металл. Маленькие, почти незаметные фрагменты чего-то, что было магией, а потом стало мусором. Один такой я поднял: крошечный осколок чёрного стекла, на котором на секунду вспыхнул знак — и погас. Пустой. Выжженный. Как треснувший кристалл, только нечто менее знакомое.

Я бросил его обратно. Не хотелось таскать на себе ещё одну загадку.

Глава 24

В центре площадки… нет, не в центре. Чуть дальше, на дальнем участке, где пространство дрожало сильнее всего, стояли две фигуры.

Сначала я увидел просто силуэты. Две вертикальные линии на фоне ровного выжженного поля. Одна — в тканевых доспехах, тёмная, будто вырезанная из ночи. Вторая — в более дорогой броне, ближе к коже, с другой посадкой, другой пластикой.

Я прищурился. И якорь отозвался на вторую.

Слишком знакомый рисунок, слишком знакомая «плотность» присутствия, как будто рядом стоял не человек, а узел, через который проходит слишком много всего.

Абсолют?

Возможно. По крайней мере, похоже. Я не видел его ни разу, но чувствовал его рядом, как он смотрит на мир. И вот здесь, на этой площадке, было то же ощущение — как будто воздух становится тяжелей, когда он дышит.

А вот тканевый… тканевый был другим. Он не давил. Он не пытался впечатлить. Он просто был. И это «просто» было хуже любого давления. Как хищник, который не рычит и не бьёт лапой по земле, потому что ему это не нужно.

Я стоял у границы, смотрел на них, и внутри меня вдруг родилась очень бытовая мысль:

«Мне бы сейчас воды. И чего-нибудь поесть. И лечь спать на сутки. А вместо этого — спектакль».

Плохая привычка — оценивать жизнь как расписание. Но я давно заметил: когда вокруг начинается что-то слишком крупное, мозг спасается мелочами. Иначе можно сойти с ума, пытаясь осознать масштаб.

Я огляделся и нашёл место, где можно было хотя бы присесть, не чувствуя себя совсем уж идиотом. У края площадки лежал кусок камня, наполовину утонувший в песке, как сломанный зуб. Я подошёл, сел на него, поджал ноги.

Доспех тихо отозвался ощущением: «я здесь». Хорошо. Хоть кто-то со мной согласен.

Я посмотрел на две фигуры.

Они стояли так, будто времени вокруг не существовало. Словно весь этот мир — пустыня, порталы, города, черви, реакторы — был декорацией к одному действию. И вот сейчас действие начнётся.

Я усмехнулся, почти без эмоций.

— Ну вот… — тихо сказал я. — Хотели зрелищ — получите.

И добавил про себя: «А я обещал себе, что как только всё закончится, я найду нормальную еду. И если вы сейчас устроите вселенскую драку, я хотя бы посмотрю её сидя. Потому что стоя — мне уже лениво».

Ветер так и не появился. Тишина не дрогнула. Песчинки у границы по-прежнему висели, словно кто-то держал их на тонкой нити.

Две фигуры на дальнем участке площадки наконец сдвинулись.

И я понял: шоу начинается.

Я сначала подумал, что глаза врут. Не потому что далеко — это как раз нормально. Просто картинка слишком… правильная. Две фигуры на выжженной площадке, пустой воздух, тишина, искажённый горизонт. Как будто кто-то нарисовал сцену и сказал: «Вот здесь будет важно. Остальные — не мешайте».

Но когда они начали двигаться, сомнения ушли.

Тканевый был первым, кого я смог «прочитать» по пластике. Чёрные тканевые доспехи — не броня в привычном смысле. Не металл, не кожа, не набор пластин. Скорее, многослойная одежда, которая должна мешать… но не мешала. Он двигался сухо, экономно, без лишних жестов. Ни одного движения «для красоты». Ни одного взмаха, который говорит зрителю: «Смотри, как я могу». Он шагнул — и я увидел, что ткань не болтается, не цепляется за песок, не играет на ветру. Её будто вообще не касались законы пустыни.

У таких людей есть общая черта: они не верят в удачу. Они верят в расчёт. И, что хуже, они верят, что расчёт всегда прав.

Второй выглядел проще. Даже обидно проще.

Кожаные доспехи — дороже, это видно сразу. Не потому что блестят, нет. Наоборот: всё матовое, спокойное, без выпендрежа. Но каждый ремень на месте, каждая пластина подогнана так, будто её подгоняли под конкретные движения, под конкретный стиль. Ничего лишнего. Никаких «вот вам герб рода, чтобы вы знали, кто я». В этой простоте чувствовалась сила. Та самая, которая не нуждается в доказательствах.

Я поймал себя на мысли, что второй… слишком «плотный».

Воздух рядом с ним был чуть тяжелее, чем должен быть. Как если бы его присутствие само по себе занимало место. Я уже сталкивался с этим. Не один раз. Это не про талант мага и не про количество энергии. Это про то, что человек становится точкой опоры для мира — и мир, хочешь ты того или нет, начинает на него реагировать.

Абсолют?

Похоже. Не сто процентов, но похоже так, что я внутренне уже поставил галочку. Энергетический рисунок соответствует. Как знакомый почерк: буквы можно подделать, но привычки — сложнее.

Самое странное было другое: оба вели себя так, будто меня здесь нет.

Не как будто они меня не видят — они бы видели даже песчинку, если бы она могла им мешать. А словно зрителей вообще не существует. Нет публики, нет оценок, нет потребности «показать». Есть задача. И есть противник. И всё.

Мне от этого стало… спокойнее, что ли. Когда тебя затягивают в игру не спросив, это раздражает. Когда тебя не замечают — это приятнее, по крайней мере здесь.

Я попытался сделать шаг назад, просто проверить границу арены. Не лезть, не ломать — просто отступить на пару метров, чтобы понять, насколько меня держит этот «закрытый мир».

И упёрся в пространство.

Сделал шаг — и ощущение стало таким, будто ты пытаешься зайти в воду, но вода внезапно превратилась в густой гель. Тело хочет сдвинуться, а мир говорит: «Нет».

Я попробовал ещё раз, чуть в сторону, словно пытаясь обойти правила. Та же история. Пространство не давило, не ломало, не пугало. Оно просто было непреодолимым. Не тюрьма с решётками, полное отсутствие дверей.

— Ага… — выдохнул я себе под нос. — Закрыли, значит.

Смешно было бы сейчас устроить истерику: «Выпустите меня!» Я и сам только что говорил — мне же проще. Получите, распишитесь.

Я вернулся к границе «сектора» — туда, где песчинки зависали, где тень иногда сходила с ума. И начал искать место, где можно просто быть, не мешая и не попадая под случайный удар.

Потому что случайный удар здесь мог быть последним.

Доспех молчал, как всегда, но я уже научился читать его молчание. Если он не орёт — значит, пока ещё считает ситуацию не безнадёжной. Отличная шкала, конечно. В быту мало полезна, но мне хватало.

Я присел на тот же камень у края площадки, проверил, насколько он устойчивый. Камень не дрогнул. Песок вокруг тоже. Даже приятно: в мире, где всё нестабильно, хоть что-то не пытается тебя подставить.

Я положил ладонь на песок, провёл пальцами. Он был тёплый, сухой, почти стеклянный. И опять — этот странный эффект: песчинки не липли к коже, не оставались. Они словно «понимали», что я здесь лишний, и старались не касаться.