Евгений Астахов – Император Пограничья 31 (страница 15)

— А если быстро не выйдет? — осторожно спросил Вадбольский. Вопрос выдавал его шаткое положение, и князь задал его всё равно.

Абулхаир-хан посмотрел сначала на своих вождей и только потом на гостя.

— Один раз, давным-давно, степь уже ходила на закат, вся, какая была. Ушли в затишье: Волну жалмауызов, что вы зовёте Гоном, выбили, дороги стояли пустые, и великий Чингисхан повёл нас туда, где начинаются богатые каменные города. Мы дошли. Сражения не было: князья ещё собирали полки, когда лагерь начал умирать. Коней в таком войске поят из того, что течёт рядом, а текло у нас из болот, и в болотах сидел хозяин жалмауызов. Вы их зовёте Кощеями. Воду он нам и испортил. Мёртвые не оставались мёртвыми, и жечь их не успевали.

Хан замолчал, и тишину никто не заполнил. Тогум отставил чашу с кумысом. По лицам рубасы Вадбольский понял, что чужим этого здесь обычно не рассказывают.

— Его личная охрана слегла первой, — продолжил хан. — Мёртвых нукеров положили вечером в один ряд, чтобы сжечь с рассветом, а поднялись они раньше огня, слишком рано… и вошли к нему в шатёр. Великого хана выпили собственные люди. Жечь пришлось и его, как чумного, потому что иначе он встал бы следом, и могилы у него в степи нет. Из десяти, кто уходил, домой пришёл один, а стояло войско на одном месте меньше месяца. Мои тысячи столько стоять не будут.

Долгой войны князю не продали бы ни за какие деньги. Если Платонов не ляжет быстро, войска уйдут в степь, а война останется Астрахани. Хан фактически назвал не условие, которое сбивают повышением цены, а причину, по которой цена ничего не решает.

Утешения Вадбольский в этом также не нашёл. Во-первых, хан говорил о земле, до которой идут месяцами, а его Астрахань лежала у степи под боком. Во-вторых, рассказ был про войско, стоящее лагерем, а трое рубасы явно собирались не стоять, а переселяться.

Договорились к вечеру.

Ополчение Младшего жуза выступало в кратчайшие сроки, тремя потоками, каждый со своим вождём. Хан шёл сам во главе. Половину золота отдавали немедленно, вторую — в день, когда сотни встанут в дельте. Условия записали на двух языках, и Вадбольский поставил подпись первым.

Он получил войско, какого никогда не собрал бы своими силами, и Архимагистра, готового выйти против Платонова. Он потерял при этом всё остальное и понял это не потом, а в ту же минуту, пока чернила ещё сохли. Кто бы ни выиграл эту войну, Астрахань уже не будет прежней. Степь придёт в дельту и в дельте останется, а разница между исходами сводится к тому, будет ли к тому времени в Астрахани живой князь.

Что ж, в конце концов, новым хозяевам всё равно пригодится опытный управленец, знающий все реалии местной жизни. Степняки с готовностью повесят на него скучные обязанности, оставив себе возможность наслаждаться властью и подношениями.

Отказаться он всё же мог, и эту возможность князь честно взвесил, глядя, как складывают исписанные листы. Отказ означал, что он вернётся домой с деньгами герцогов и с шаткой обороной, выстроенной за лето, а Платонов придёт в выбранный им срок и с теми силами, какие сочтёт нужными. Между смертью и потерей земли после победы выбирают потерю, потому что до неё надо ещё дожить. Кто знает, вдруг Платонов и его «союзники» уничтожат друг друга. Это было бы самым оптимальным исходом.

На прощание ему поднесли белого коня и халат с золотым шитьём.

Приняв дар, он поблагодарил хозяев пространно и церемонно. Знак почёта в этом году обошёлся Астрахани дороже обычного.

Глава 6

В Шарлоттенбург Клару фон Герсдорф вызвали под вечер запиской, без объяснения повода.

В приёмной дворца её продержали недолго, четверть часа, и всю четверть часа баронесса простояла у окна. Время ожидания во дворцах измеряет не занятость хозяина, а вес гостя, и шкалу эту Клара знала наизусть: четверть часа означает «важно, но не настолько, чтобы бросать дела», полчаса — «мы хотим, чтобы вы немного подумали о своём положении», а сразу принимают только тех, кого боятся. Меру она сочла честной и спорить с ней не собиралась. Окно выходило на внутренний двор, и тот тянулся до Большой оранжереи, и по давней привычке Клара разбирала посадки по видам: лаванда узколистная, за ней шалфей, дальше самшитовый бордюр[1], подстриженный неровно с южного края. Ботаника оставалась единственным её увлечением, не связанным со службой, и садовника, отвечавшего за этот бордюр, ей хотелось найти и хорошенько встряхнуть.

Герцог Альбрехт VII Габсбург принял её в малом кабинете и, отпустив секретаря, заговорил прежде, чем она успела сесть.

— Я позвал вас по крайне деликатной причине баронесса фон Герсдорф, — сказал он. — Я бы хотел, чтобы вы выполнили мою просьбу.

Клара опустилась в кресло напротив и сложила руки на коленях. Левая легла поверх правой, и в свете низкого солнца стало видно, что кисть у неё неживая: реликтовые шарниры с рунной набивкой, работа Сан-Франциско, лучшая из существующих для протезов, и всё-таки не настоящая рука.

Двусмысленность в словах собеседника она отметила сразу. Во дворец подданных вызывают в приказном порядке, а просят в других местах, не имеющих отношения к правителю целого Бастиона; она была его подданной, он её сувереном, и всё вокруг говорило об этом громче любой фразы.

На своём веку баронесса усвоила и другое: «я вас прошу» в устах человека, имеющего право приказать, означает поручение, от которого нельзя отказаться и за которое никто не отвечает. Формула эта удобна настолько, что странно, отчего её ещё не чеканят на монетах.

— У государства есть заботы, которых нельзя решать открыто, баронесса, — продолжил герцог. — Не оттого, что они бесчестны, а потому, что решать их открыто нельзя без лишних жертв, причём среди тех, кто ни в чём не виноват. Бывают и угрозы, под которые не предусмотрены ни статьи законов, ни процедуры; Совет Бастионов их не видит вовсе в силу своей близорукости.

Клара ждала, чем это кончится.

— У Арбитра бывает отпуск, баронесса, — утвердительно добавил он.

— Бывает, — осторожно отозвалась фон Герсдорф, не совсем понимая, к чему он ведёт диалог.

— В отпуске человек волен ехать куда пожелает и заниматься чем пожелает. Совет к этому касательства не имеет, и для такой поездки не нужно ни бумаг, ни приказов…

Здесь Клара начала догадываться, что просьба будет не из серии «скажите честно, что вы думаете о работе моего садовника», и промолчала. Герцог подождал вопроса. Не дождался.

О Казани он заговорил осторожно. Город взял некий симбирский князь, захватил чисто и с наскоку, а великий князь Угрюмский в те дни по всем бумагам сидел у себя дома, решая государственные задачи. Появился только на следующий день, чтобы принять участие в церемонии принесения присяги местных дворян новому государю. Подозревать тут его вмешательство можно сколько угодно, предъявить нечего, и всякий, кто попробует, останется в дураках.

О Саратове и Царицыне он говорил уже иначе, и Клара услышала в его голосе то, чего от берлинского герцога не ждала: нечто похожее на уважение. Платонова позвал союзник, атакованный первым на собственной земле. Великий князь пришёл, разбил напавшего в поле и через день взял его столицу. Придраться нельзя ни к одной строчке.

— Человек, умеющий организовать подобное, опасен именно этим, — заключил герцог. — Не силой — умом.

Вопрос она задала вежливо, но прямо, устав от недомолвок и намёков.

— Почему, Ваша Светлость, Платонов должен умереть?

Слово Габсбург принял без поправки. Он не сказал ни «остановить», ни «поставить на место», не оговорил в принципе никакой просьбы, и Клара отметила это прежде всего прочего.

— Потому что его не должно было быть вовсе, — ответил герцог.

Дальше он вещал долго.

Начал берлинский правитель с Бастиона в Гавриловом Посаде, поставленного на земле, где Бастионов не ставят, и при том без единого разрешения. Его получил лишь задним числом. Разбирал он это обстоятельно: чьё согласие требовалось, кто и когда должен был его испросить, какие статьи и процедуры были нарушены. Последствия он расписал не менее подробно. Порядок, простоявший веками, держится на том, что Бастионов ровно столько, сколько признано сообща; если простить одному, то через поколение их станет столько, сколько найдётся людей с деньгами и дерзостью, и ни один не будет считаться с остальными.

Оттуда герцог свернул к Детройту. Всем миром пытались низвести Абсолюта, а в итоге это сделал Платонов, и видели это все, кто там присутствовал. До той осады угрюмский князь оставался провинциальным владетелем с непомерными амбициями, после неё стал величиной слишком значительной, с которой все остальные вынуждены считаться. Официально нового положения за ним никто не признавал: оно сложилось само, за одну кампанию, и отменить его теперь было нельзя.

Третьим, тем же ровным голосом и в тех же выражениях, он назвал убийство барона Отто фон Липпе-Детмольда.

— Моего вассала зарезали в его собственной спальне, — сказал Габсбург. — Барона подло убили в его собственном поместье несмотря на всю охрану, и, что хуже, сделали это на моей земле. Убийцы его и по сей день безнаказанно ходят по свету. Доказать, что это дело рук Платонова, я не берусь, но знаю это в глубине души, как и вы тоже.

После барона он зачем-то вернулся к Гаврилову Посаду снова и повторил сказанное о порядке ещё раз, другими словами. Словно больная мозоль, этот вопрос не отпускал Альбрехта.