Евгений Астахов – Император Пограничья 31 (страница 17)

— Клара-сан, я нашла бумагу, которая не мнётся!

— Поздравляю.

— Я вам привезу целую пачку!

— Не надо! — с толикой страха отозвалась немка, привыкшая, что от племянницы сёгуна можно ждать чего угодно.

Бхатт коротко подтвердил, что к нему не обращались. Аль-Хаттаб сказал «нет», помолчал и спросил, следует ли ему чего-нибудь ждать; ему было сказано, что нет. Висконти отпирался с профессиональной обидой в голосе: маркиз считал себя лучшим кандидатом на любое грязное дело и оскорблялся не тем, что дело грязное, а лишь тем, что его не позвали.

— Вещи собирать? — спросил Хауглунд, дослушав вопрос до конца.

— Нет.

— Уже собрал, — зачем-то ответил исландец.

Уртадо и Диалло и вовсе не поняли сути вопроса.

Последним она набрала Париж.

Увидев на экране, кто вызывает, Реми де Монтескьё понял, о чём пойдёт разговор, ещё до того, как принял вызов.

Барон третий час сидел над остывшим ужином, так и не притронувшись к тушёной оленине, и собранный слугами саквояж давно стоял в прихожей.

— Приходили, — сказал он вместо приветствия. — Да. Я еду.

Врать ей он не стал, да и не сумел бы: Клара фон Герсдорф командовала им далеко не первый год и фальшь слышала по длине паузы, а не по словам. Честному человеку в его положении оставалось лишь сознаться сразу и не позориться.

По своему обыкновению, спрашивала она прямо и задала три вопроса: кто приходил, что обещали, чем взяли.

Она имела полное право спрашивать: они служили в одном отряде, ходили в одни и те же места и прикрывали друг другу спину, и такие вопросы товарищи задают не стесняясь.

Барон не отшутился, не соврал и не увёл разговор в сторону, а просто не ответил, и пауза вышла долгой и тяжёлой. Человека, всегда трепавшего языком по поводу и без повода, эта тишина выдавала полнее любого признания, и Монтескьё знал, что командир поймёт её правильно.

Поймали его на крючок дважды, и первый раз это случилось десять лет назад.

Тогда на дуэли дрался его близкий друг, которому выпала дуэль с наследником из рода де Ришелье, а этот род в Париже поминают вполголоса, потому что даже у стен есть уши, а этой семейки весьма длинные руки. Проигрывал друг с первой минуты, хотя бился отважно. Реми стоял в двадцати шагах среди прочих зрителей и видел всё с самого начала.

Защитный барьер противника он погасил, не думая, за половину удара сердца. Наследник оказался уязвим, поймал ледяное копьё грудью и умер прямо на песке, не успев понять, что же произошло.

Скрыть случившееся было невозможно, и барон понимал это уже тогда, когда подавлял чужую магию. Эфиромантию не спрятать: щит, сжигаемый диковинным бледно-голубым пламенем, виден каждому, кто умеет смотреть, а наблюдать за дуэлью пришло полторы сотни человек, и добрая треть зрителей была магами. Через час в городе знали и что случилось, и чьих это рук дело.

Род погибшего собирался убить Реми и убил бы непременно, потому что за такое вырезают целые рода и никаких других решений не рассматривают.

Спас его герцог Хильдеберт. Дело он замял, а к родне убитого съездил сам и о чём-то с нею договорился; о чём именно, барон так и не узнал. Знал он только результат: род отступился, дело закрылось, а сам Реми через полгода получил назначение в Арбитры, с которого началась его карьера.

Всё, что было в его жизни после того вечера, стояло на герцогском заступничестве: имя, чин, служба и сама возможность ходить живым под солнцем. Подкупить его никто никогда не пробовал, потому что понимал бесперспективность этой затеи. Он принадлежал Меровингу с потрохами… Сегодня герцогу хватило одной фразы, чтобы напомнить, кому барон обязан своей жизнью.

Второй рычаг был свежим, и от мысли о нём Монтескьё корёжило.

Младшего брата в прошлом году втянули в заговор против Меровинга. Заговор раскрыли осенью, доказательства собрали за зиму, и лежат они теперь в герцогской канцелярии, аккуратно подшитые. Прочих заговорщиков осудили ещё весной: одних отправили на плаху, других в вечную ссылку. Делу против брата ход не дали…

Самое скверное барон понимал сам и без подсказок. Мальчишку подставили слишком вовремя, чтобы это оказалось случайностью: ровно тогда, когда в Париже принялись считать, чего стоит великий князь Угрюмский. Доказать он не мог и этого.

Отговорить его командир попыталась одной фразой, потому что больше одной на такие дела не тратила.

Он хорошо её понял и был согласен с ней целиком, от первого слова до последнего. Ответить ему было нечего.

Слушая её, он понял то, чего Клара из Берлина видеть не могла. Внутри отряда слово баронессы было законом, и никто, включая Совет, этого закона ни разу не оспорил. Однако сейчас Монтескьё действовал не как её подчинённый: в отпуск он ехал по частному делу, поэтому запретить поездку она не могла. Барону хватило воображения представить, каково ей сейчас, и от этого стало совсем скверно.

Разговор кончился ничем, и оба это понимали, когда обрывали связь.

Собираясь, Монтескьё решил для себя, как будет воевать: решение далось легко.

Сражаться изо всех сил он не станет, и славы искать тем более: слава в этом деле пахнет так, что после неё не отмоешься. Он сделает ровно то, что ему поручат, потому что обязан, и постарается не сделать ничего сверх необходимого и не убить ни одного лишнего человека.

О Платонове барон думал без ненависти и без азарта. Однажды они стояли на одном поле боя, и он помнил, как тот работал. Человек был хороший, насколько это слово вообще применимо к людям в их ремесле, и убивать его Реми совершенно не хотел. Заглушить — дело другое. Гасить чужую магию он умел лучше всех, кого знал по обе стороны океана, и именно этого от него и потребуют.

Последняя мысль была короткой: сегодня пришла пора снова платить по старому долгу, что никогда не будет погашен…

Третью попытку остановить меня законным путём Меровинг и Габсбург сделали в последнюю неделю августа, и на сей раз повод у них был, казалось бы, беспроигрышный.

Бастиону запрещено начинать войну против княжества. Армия Угрюма подошла по Волге к самой границе Астрахани, подошла открыто, и это видел всякий, у кого имелись глаза и карта. Требование прозвучало прежнее: признать нарушение и санкционировать применение Арбитров.

Спорить я не стал и оправдываться тоже. Согласился, что иду на Астрахань с армией и что останавливаться не намерен, а затем поставил вопрос иначе. Речь шла не о том, нападаю ли я, а о том, когда эта война началась и кто её начал.

Заготовку я держал с весны и выложил в два приёма.

Сначала я предъявил пленных, взятых с оружием на моих судах и возле них, среди которых оказался астраханский капитан береговой стражи Звягин. Весной они жгли наливные баржи с моим грузом, топили буксиры и убивали людей на реке. Приказ свой они получали не от князя, а от генерала, и в этом была слабость их, как доказательства, но…

Затем я предъявил бояр Тарбеева, Бекетова и Жильцова, взятых живыми при нападении на конвой, вёзший тех самых арестантов. Они были дворянами и магами, а не какими-то там ватажниками; маг ранга Магистра в разбой не ходит и на дело отправляется только по слову своего государя, и это понимает всякий, кто когда-либо командовал Боярским ополчением. Под клятвой все трое показали одно и то же: князь Вадбольский направил их лично и приказал напасть на суда Платонова, не оставив в живых никого, включая пленных астраханцев.

Дальше обвинение перевернулось само, без моей помощи.

Войну начала Астрахань, не объявив о ней, и вела её чужими руками, нападая на торговые суда. А князь, приказавший перебить собственных подданных, чтобы те навсегда замолчали, потерял в тот день последних, кто мог бы в за него заступиться.

Совет глав Бастионов герцогам отказал. Постановление о начале волжского конфликта записали коротко и без изящества: военные действия на Волге считать начатыми Астраханью, действия Угрюма признать продолжением обороны, в применении Арбитров отказать. Формулировку я велел перепечатать через газеты Суворина для самых одарённых.

Любопытно, что заседание шло вяло. Меровинг говорил коротко и сухо, Габсбург почти не говорил вовсе, и в обоих не было того упрямого огня, с каким человек отстаивает дело, в которое верит.

Люди, дважды проигравшие одно и то же голосование, в третий раз выступают либо со свежим козырем, либо вовсе не затевают нового спора. У этих не было ни козыря, ни желания его искать, и всё их поведение говорило об одном: выиграть им было не нужно, нужно было занять меня на неделю, то есть заставить вызвать юристов, поднять бумаги, свезти в Новгород пленных, выступить самому и потратить на всё это то самое время, которого перед войной не хватает всегда.

Законный путь для них закрылся публично, на глазах у всего Совета. Зачем им понадобилась эта неделя, я пока не знал, а ответ, похоже, ждал меня в дельте Волги.

Коршунов позвонил в девятом часу вечера, и я расстелил карту на всю столешницу в своей каюте прежде, чем он начал говорить. Углы я придавил чем попало: кинжалом, чернильницей и двумя книгами, а магофон положил сверху, на самую дельту.

— Начну с юга, Ваше Высочество, — сказал он. — Оттуда веселее.

Веселья я на карте что-то не увидел.

К астраханской дельте со всех сторон сходились войска, и Родион перечислял их по порядку, а я вёл карандаш по карте следом за ним. Ополчение Младшего жуза Казахской Степной Орды шло тремя потоками во главе с самим Абулхаир-ханом. Из бейликов двигались четыре янычарских коша. Следом шли дели, которых начальник разведки назвал буйными бандитами и был в этом совершенно прав, отдельно нанятые хавасы и мелкие вольные отряды, которых на юге всегда в избытке и которые идут за деньгами куда угодно. Завершали список ратные компании двух герцогов. За всем этим стояли деньги Берлина и Парижа, судя по скорости сборов, немалые.