Евгений Астахов – Император Пограничья 23 (страница 18)
Германн выпустил руку дочери и отошёл на шаг. В его глазах стояла гордость, которую он не смог бы выразить словами.
Тимур принял её руку. Пальцы были сухими и крепкими, хватка уверенной.
Священник начал обряд. Полина слушала слова венчания, и собор вокруг неё казался одновременно огромным и камерным: голос священника отражался от сводов, свечи покачивались, и солнечный свет медленно перемещался по полу, как живое существо.
Тимур надел кольцо ей на палец уверенным движением, без дрожи, без заминки. Полина отметила это и мысленно улыбнулась: в этом был весь Черкасский. Если решил, то действовал без колебаний.
Когда священник произнёс слова о клятве верности, Тимур чуть наклонился к ней и сказал тихо, так что услышала только она:
«За тобой я бы прыгнул хоть сто раз».
Полина улыбнулась сквозь слёзы, которые всё-таки пришли, несмотря на обещание не реветь.
Банкет развернулся в парадном зале Костромского кремля. Высокие потолки с лепниной, длинные столы, накрытые белоснежными скатертями, хрустальные бокалы, вазы с пионами и ландышами. Музыканты играли что-то негромкое и торжественное. Гости рассаживались, переговаривались, звенели приборами.
Прохор поднялся первым, когда подошло время тостов. Встал, держа бокал в руке, и зал притих. Полина заметила, как несколько гостей непроизвольно выпрямились: князь имел такой эффект на людей.
— Я знаю Полину с тех пор, когда она свалилась мне на голову с дорожным саквояжем и заявлением, что сбежала от матери, — с тёплой улыбкой произнёс Прохор. — У неё не было ни плана, ни денег, ни малейшего представления о том, куда она попала. Зато было упрямство, от которого у меня до сих пор дёргается глаз. С тех пор она лечила людей, учила крестьянских детей грамоте, строила каналы и сделала то, что профессиональные целители считали невозможным. Тимур, ты получил человека, который умеет расти там, где другие ломаются. Береги её. Она этого заслуживает.
Зал поднял бокалы, зазвучали крики «Горько!».
Альбинони встал следующим, и по тому, как он откашлялся и расправил плечи, Полина поняла, что речь будет длинной.
— Дорогие друзья! — начал итальянец, и его голос разнёсся по залу с театральной мощью, заставив ближайших гостей вздрогнуть. — Позвольте мне сказать… нет, позвольте мне
Он повернулся к новобрачным и воздел бокал.
— Многие из вас думают, что эта свадьба случилась, потому что молодой человек с горячим сердцем сделал предложение прекрасной девушке. И вы правы. Разумеется, правы. Любовь, чувства, всё это прекрасно. Я итальянец, я понимаю любовь лучше, чем кто-либо в этом зале, поверьте мне на слово.
Зал начал улыбаться. Варвара Уварова рядом с Альбинони прикрыла лицо ладонью, но плечи её подрагивали от смеха.
— Я хочу сказать вот что, — продолжил Джованни, и голос его изменился, стал тише и серьёзнее, хотя глаза по-прежнему блестели. — Полгода назад эта прекрасная девушка пришла ко мне и сказала, что хочет провести операцию, о которой до этого никто не мог и помыслить. Если бы не она, матери невесты не было бы сегодня в этом зале. И я горжусь тем, что смог оказать ей скромную помощь. Совсем немного, самую малость, — он показал пальцами крохотный зазор.
— Скромную?.. — переспросила Варвара негромко, но отчётливо.
— Эту свадьбу спасла вот эта девушка, — продолжил итальянец, игнорируя подначку, — которая не остановилась, когда любой нормальный человек остановился бы. Cin cin! За науку! За гениальных врачей! За Полину, за Тимура и за то, что любовь иногда упрямее и сильнее, чем болезни!
Зал рассмеялся и выпил. Полина покачала головой, улыбаясь. Альбинони был невозможен, невыносим и совершенно незаменим.
Вечер тёк дальше. Тосты сменялись разговорами, разговоры переходили в смех, музыканты заиграли что-то танцевальное. Полина переходила от стола к столу, принимала поздравления, обнималась с Василисой, выслушивала от Захара сбивчивые пожелания, который тот начал трижды и трижды запнулся. Борис молча поклонился ей и кивнул Тимуру с выражением молчаливого уважения.
В какой-то момент, возвращаясь от дальнего стола, Полина заметила то, что заставило её остановиться. Лидия стояла в стороне от веселья, у высокого окна с видом на кремлёвский двор, и тихо разговаривала с Анфисой. Менталистка слушала внимательно, чуть наклонив голову, и кивала. Полина не могла расслышать слов, но видела выражение лица матери: сосредоточенное, с незнакомым оттенком мягкости, который появился лишь после операции. Лидия не командовала и не поучала. Она спрашивала. Анфиса отвечала что-то, и мать кивнула, опустив глаза.
Невеста стояла поодаль и смотрела на эту картину. Это была новая Лидия Белозёрова. Или старая, та, которая выбирала с дочерью книги и обсуждала литературу, до того как опухоль сожрала её изнутри.
Ближе к концу вечера Полина заметила ещё одну сцену. Лидия подошла к Прохору. Короткий разговор, не больше минуты. Оба стояли у колонны, и Полина видела, как мать что-то произнесла, глядя Прохору в лицо. Князь Платонов слегка наклонил голову, ответил коротко. Они разошлись в разные стороны, как в море корабли.
Полина нашла Прохора у стола с напитками через несколько минут.
— Что это было? — с удивлением спросила она.
Прохор посмотрел на неё, и на его лице было выражение, которое Полина видела нечасто: настоящее удивление.
— Она извинялась, — отозвался он.
Полина не нашлась с ответом. Она стояла и смотрела на Прохора, и внутри поднималось что-то большое и сложное, чему она не могла подобрать названия.
Гордость за мать кольнула Полину неожиданно и остро, и следом накатила волна облегчения, от которой на мгновение ослабли колени.
— Спасибо, что сказал, — проговорила она.
Прохор чуть приподнял бровь, но промолчал. Девушка развернулась и пошла искать Тимура, потому что музыканты заиграли медленный вальс, и она хотела танцевать. Черкасский вёл сдержанно, без лишних движений, уверенной рукой на её талии. Танцевал он с полной отдачей, без оглядки. Полина положила ладонь ему на плечо и почувствовала под тканью костюма упругие мышцы, привыкшие к бою, а не к бальным залам. Тимур никогда не станет изящным танцором. Ему это и не нужно.
Они кружились в свете свечей, и Полина вспомнила бледно-голубое платье с серебристой вышивкой, которое мать вернула в магазин, когда ей было четырнадцать, и Митю Сафронова, который так и не увидел её в нём на школьном балу. Вспомнила, как плакала в подушку. Сейчас на ней было белое подвенечное, и танцевала она не с мальчиком из школы, а с человеком, который захотел связать с ней свою жизнь.
Музыка играла, и зал кружился вокруг них двоих.
Полина думала о том, что этот день она заработала сама. Не получила в подарок, не выиграла случайно, не унаследовала от кого-то щедрого. Заработала каждым решением, принятым в одиночку, начиная с той ночи, когда она сбежала из семейного особняка во Владимире. Она помнила ту ночь: как тряслись руки, как колотилось сердце, и как она прижимала саквояж к груди и не позволяла себе оглядываться. И с той ночи каждый шаг до этого зала и до этого человека, державшего её за талию, был её собственным.
Тимур чуть наклонил голову и посмотрел на неё сверху вниз. Тёплые глаза его сияли от любви.
— Ты в порядке? — спросил он тихо.
Полина широко улыбнулась.
— Да, — сказала она. — В полном.
Глава 7
Я не ответил сразу. Повернул голову обратно к реке, и несколько секунд смотрел, как гружёная баржа тяжело режет волховскую воду, оставляя за кормой расходящийся пенный след. Детройт… Мнемокристаллы заокеанского производства в дронах, которые атаковали мою армию. И человек, оказавший помощь Потёмкину в организации Гона на Гаврилов Посад, предположительно спрятанный за стенами Бастиона на другом конце мира.
Светлояров терпеливо ждал, стоя у перил в двух шагах от меня, и не торопил. Я переварил услышанное, прежде чем задать вопрос, который напрашивался первым.
— Почему вы не озвучили это в зале? — спросил я, не отрывая взгляда от реки.
Собеседник ответил без промедления, и в его голосе не было ни секунды колебания.
— Потому что в зале собрались люди, которые привыкли говорить, Прохор Игнатьевич. Создавать комиссии. Писать резолюции. Формировать рабочие группы с многостраничными мандатами и ежеквартальными отчётами. Информация, озвученная перед двенадцатью правителями, через сутки станет достоянием дюжины свит, то есть сотен людей. А через неделю дойдёт до того, на кого она указывает.
Он чуть повернул голову и посмотрел мне в лицо.
— Вы же за тем столом были единственным, кто привык делать, а не обсуждать. Информация должна попасть к тому, кто успеет ей распорядиться, прежде чем цель вообще узнает, что на неё охотятся.