Евгений Астахов – Император Пограничья 23 (страница 17)

Лидия запнулась на этом слове, и Полина увидела, как по лицу матери прошла тень сомнения.

— А любила ли?.. — добавила она едва слышно.

Будто сама не была уверена, что имеет право на это слово. Потому что с теми, кого любишь, так не поступают, и Лидия это понимала.

— И мне стало так страшно от этого, — после паузы продолжила она, — как не было страшно никогда. Страшнее болезни. Страшнее смерти. Потому что болезнь случилась со мной, а это я сделала сама, своими руками, и это нельзя вырезать.

Она посмотрела на дочь, и Полина увидела то, от чего у неё перехватило дыхание. Глаза матери были полны слёз. Не сдерживаемых, не спрятанных за стиснутыми зубами и прямой спиной. Лидия плакала открыто, и слёзы катились по щекам, и она не вытирала их, не отворачивалась, не делала вид, что всё в порядке. Просто сидела и плакала, глядя на дочь, и от этого зрелища у Полины земля поехала из-под ног, потому что за двадцать лет она не видела мать плачущей ни разу. Ни единого раза. Солнце всходило на востоке, день сменялся ночью, а Лидия Белозёрова не плакала. Она кричала, приказывала, отчитывала, хлопала дверьми, швыряла вещи со стола, но не плакала. Слёзы были для слабых, а графиня Белозёрова слабой не была.

Женщина, которая сидела сейчас напротив Полины в кресле у окна, демонстрировала собственную уязвимость. И не стыдилась этого.

— Прости меня, — сказала Лидия, и голос у неё дрожал так, что слова были едва различимы. — Пожалуйста, прости меня.

Девушка не была готова к тому, что почувствовала. Думала, что готова. Думала, что проработала это с Анфисой, что разложила по полочкам, что приняла и отпустила. А потом мать сказала «прости меня», и внутри поднялась волна такой силы, что перехватило горло и защипало глаза. Годами она ждала этих слов. Перестала ждать. Запретила себе ждать. Похоронила саму надежду их услышать. Однако они прозвучали, и оказались такими простыми, такими маленькими, и от них было так больно, что Полина не смогла вдохнуть.

— Я не рассчитываю, что ты забудешь, я даже не рассчитываю, что простишь, я просто… — мать говорила сквозь слёзы, быстро, глотая окончания, будто боялась, что если она остановится, то ей уже не позволят продолжить, — … надеюсь, что мы можем, что между нами ещё можно что-то… построить. — Лидия сбилась, вдохнула, слова наползали друг на друга, и она не пыталась их выстроить, не пыталась говорить красиво, правильно, так, как подобает графине. — Что-то новое! Пожалуйста! Если ты готова. Если ты захочешь попробовать.

Полина поставила чашку на столик, потому что руки начали дрожать и она боялась расплескать чай. Внутри всё сжалось, и слова, которые она готовила по дороге сюда, разлетелись, как листья на ветру. Вместо них пришло то, чему научила её Анфиса: можно чувствовать любовь и боль одновременно, не выбирая одно за счёт другого, не отказываясь ни от чего.

— Я люблю тебя, мама, — сказала Полина, и голос предательски сел на последнем слове. — И я помню всё. Каждый крик. Каждый вечер, когда я лежала в темноте и ждала, что ты войдёшь и найдёшь повод меня отчитать.

Лидия не отвела взгляда, хотя Полина видела, как дёрнулись мышцы у неё на скулах.

— Я не готова делать вид, что ничего не было, — продолжила Белозёрова. — Я не умею и не хочу. Ты сделала мне больно, и я буду это помнить.

Она сглотнула.

— Но… я готова попробовать заново. С чистого листа не получится, слишком много на нём написано. С того места, где мы находимся… сейчас.

Лидия протянула руку, и движение было таким осторожным, будто она тянулась к чему-то хрупкому, что могло рассыпаться от неосторожного прикосновения. Пальцы коснулись запястья дочери и замерли, не решаясь сомкнуться. Полина накрыла ладонь матери своей, и Лидия сжала её, резко, крепко, с силой, которой Полина не ожидала от этих исхудавших за месяцы болезни рук.

Обе плакали. Полина уткнулась лбом в плечо матери и почувствовала под тканью домашнего платья острую ключицу и слабый запах лавандовой воды, который помнила с детства, с тех времён, когда мать ещё укладывала её спать и заправляла одеяло. Объятие было неловким, скованным; руки не знали, куда лечь, потому что тело забыло, как это делается. Лидия держала дочь одной рукой за спину, другой неуклюже гладила по волосам, и Полина чувствовала, как мелко подрагивают материнские пальцы. Ни одна из них не помнила, когда обнималась с другой в последний раз. Возможно, никогда.

— Расскажи мне про своего жениха, — когда, наконец, прозвучала торжественная новость, попросила Лидия, вытирая глаза.

Полина рассказала. Про то, как они познакомились и как вместе зачищали Мещёрское капище. Как он защитил её от Летуна во время Гона. Про то, как он советуется с ней по делам Костромы, не для галочки, а по-настоящему. Про то, как тот сидел у её изголовья, когда её пульс падал до четырнадцати ударов во время испытания «Малой смертью».

Впервые мать слушала не для того, чтобы оценить «партию». Не прикидывала в уме состояние рода, титулы, связи, перспективы. Слушала, чтобы понять, счастлива ли её дочь.

— Он тебя любит? — спросила Лидия.

— Он за мной прыгнул без парашюта, — ответила Полина.

Лидия помолчала, глядя на дочь долгим и внимательным взглядом.

— Значит, не дурак. Понимает, какое сокровище ему досталось.

Перед уходом мать попросила разрешения прийти на свадьбу. Именно попросила, не заявила, не поставила перед фактом. Полина согласилась.

— Полина, ты слышишь меня вообще? — Василиса щёлкнула пальцами перед её лицом.

Белозёрова моргнула, возвращаясь из воспоминаний. Отражение в зеркале смотрело на неё блестящими ореховыми глазами.

— Слышу, — сказала она. — Задумалась.

— Задумываться будешь завтра, — Василиса протянула ей букет из белых пионов. — Сейчас нужно спуститься, не упасть на лестнице и не разреветься раньше времени.

— Я не собираюсь реветь, — возмутилась графиня.

— Все так говорят, — заметила Анфиса, поднимаясь с пола и отряхивая колени. — А потом батюшка произносит «объявляю вас…» и начинается водопад.

Богоявленский собор Костромского кремля был залит солнечным светом. Высокие окна в стиле позднего барокко пропускали солнце, и золотистые лучи ложились на мраморный пол широкими полосами, в которых кружились мельчайшие пылинки. Иконостас поблёскивал позолотой, свечи горели ровным тёплым пламенем, и воздух пах ладаном и цветами.

Отец ждал у входа. Германн Белозёров в строгом тёмном костюме выглядел непривычно торжественным. Мягкое лицо, которое Полина привыкла видеть чуть растерянным или виноватым, сегодня было собранным и тихим. Увидев дочь, он на секунду замер, и что-то в его глазах дрогнуло.

Полина взяла его под руку. Ладонь отца накрыла её пальцы, и она почувствовала тепло и лёгкую дрожь.

Они двинулись по проходу между рядами. Собор был полон. Гости оборачивались, кто-то улыбался, кто-то шептался. Полина не смотрела по сторонам, она смотрела вперёд, туда, где у алтаря, выпрямившись и обхватив запястье одной руки другой, ждал Тимур.

В первом ряду слева Полина краем глаза увидела мать. Лидия сидела прямо, в строгом тёмно-синем платье с минимумом украшений. Волосы убраны в простую причёску, лицо чуть бледнее обычного, но спокойное. Когда Полина проходила мимо, Лидия улыбнулась. Полина видела, как мать сдерживает слёзы: губы сжались плотнее, подбородок чуть приподнялся, и рука на коленях вцепилась в сумочку.

Девушка кивнула в ответ и прошла дальше. Полгода назад она не знала, доживёт ли мать до этого дня. Месяцами готовилась к тому, что Лидия угаснет в палате «Тихой гавани», не узнав дочь, не произнеся ни одного связного слова, и вместо прощания останется только пустой, бессмысленный взгляд в потолок. Видеть её здесь, в ясном сознании со сдержанной улыбкой было чем-то, к чему Полина до сих пор не привыкла.

Среди гостей Полина успела заметить знакомые лица. Прохор и Ярослава сидели в первом ряду справа. Князь Платонов в сером костюме, Ярослава в светлом платье с высоким воротником, а на её руках спал маленький Михаил. Василиса уже заняла своё место рядом с Сигурдом. Анфиса тихо скользнула на скамью рядом с Гаврилой, который с непривычным галстуком выглядел так, будто его душили, и постоянно оттягивал узел пальцем. Альбинони сиял рядом с Варварой Уваровой и уже что-то энергично шептал ей на ухо, жестикулируя свободной рукой. Матвей Крестовский и Раиса Лихачёва сидели тихо, плечом к плечу. Борис, Федот, Захар. На карнизе собора, если задрать голову, можно было разглядеть чёрный силуэт ворона, нахохлившегося с видом существа, уставшего от человеческих церемоний.

Германн довёл Полину до алтаря. Тимур повернулся, и она увидела его лицо целиком: скуластое, серьёзное, с зачёсанными назад волосами и смуглой кожей. Новый костюм сидел на нём безупречно: тёмная тройка с жилеткой, белая рубашка, блестящие запонки, никаких лишних деталей. Глаза были тёплыми и незащищёнными. Такими она видела их дважды в жизни: когда он впервые её поцеловал, и когда делал предложение. Сейчас был третий раз.

Отец задержал ладонь дочери на секунду дольше, чем требовалось. Наклонился к уху и шепнул:

— Будь счастлива, Полли.

Голос у него был сиплым, и девушка, подняв глаза, увидела, как блестит влага на его ресницах. Германн попытался улыбнуться и не вполне справился: уголки губ дёрнулись вверх и тут же опали, и вместо улыбки получилось выражение человека, который изо всех сил старается не расплакаться на глазах у трёхсот гостей. Полина сжала его пальцы, и в этом коротком пожатии было всё, что она не могла произнести вслух: старая, привычная обида за годы молчания, когда он отводил глаза, пока мать кричала. И принятие этой обиды, выросшее из понимания, что отец любил как умел, а умел он плохо. Сегодня он довёл её до конца и не отступил. Этого было достаточно.