Евгений Астахов – Император Пограничья 23 (страница 15)
Ядвига заставила зал ждать. Варшавская правительница выдержала паузу, достаточную для того, чтобы каждый присутствующий запомнил, что Речь Посполитая принимает решения самостоятельно, на собственных условиях и в собственном ритме, а потом произнесла «за» с той же ледяной невозмутимостью, с какой вела записи.
Дальше пошло быстрее. Джеванширов пробасил согласие, откинувшись в кресле, словно речь шла о незначительной формальности, хотя минуту назад глаза его алчно блестели. Мономахов отрывисто кивнул, не отрывая взгляда от блокнота. Рогволодов произнёс «поддерживаю» тем тоном, каким отдают приказы на поле боя, и единственной рукой коротко хлопнул по подлокотнику кресла. Багратуни, уже мысленно собиравший список бойцов для отправки на процедуру, ограничился короткой фразой. Меровинг сформулировал нечто о «перспективности сотрудничества и необходимости дальнейших консультаций по вопросам квотирования», что на языке парижской дипломатии означало согласие, обёрнутое в три слоя оговорок.
Габсбург произнёс «против» сквозь стиснутые зубы, понимая, что остаётся один, однако принципиальность не позволила ему пойти на уступки.
Светлояров кивнул с выражением мягкой озабоченности на лице.
Голицын поймал мой взгляд через стол и едва заметно приподнял бровь. Жест, который со стороны выглядел случайным, а между нами означал примерно следующее: «Я открыл тебе дверь, ты вошёл, теперь не забудь, кто придержал для тебя ручку». Московский князь не благодетельствовал и не жертвовал. Он вкладывался, и доход с этого вложения будет затребован в удобное для него время. Я понимал условия договора, заключённого без единого произнесённого слова, и считал их приемлемыми.
Совещание завершилось процедурными вопросами, которые я слушал вполуха. Посадник зафиксировал резолюции, секретарь раздал протоколы на подпись, кто-то из помощников разнёс кофе. Я расписался в нужных местах, обменялся рукопожатиями с теми, кто подошёл, ответил на пару дежурных фраз Джеванширова и вышел из зала.
Галерея тянулась вдоль северного крыла дворца, открытая ветру с Волхова. Каменные перила, потемневшие от времени, широкие арочные проёмы без стёкол, и за ними Великий Новгород лежал внизу как на ладони. Река несла на себе купеческие баржи, тяжело осевшие в воду под грузом, и лёгкие катера с вымпелами торговых домов. На крышах ближайших зданий поблёскивали менгиры ретрансляторов Эфирнета, а дальше, за Торговой стороной, поднимались шпили Ярославова дворища. Ветер с реки пах водой и дёгтем. Я положил руки на перила, вдохнул и позволил себе минуту тишины.
Бастион был легализован. Подавляющим большинством голосов при единственном голосе против. Габсбург остался в изоляции и понимал это. Временный статус на два года, но это формальность, которую время превратит в постоянную. Специализация принята без серьёзных возражений, и козырная карта усиления бойцов сработала именно так, как я рассчитывал: жадность правителей оказалась сильнее страха перед нарушением порядка. Каждый из них уже считал, сколько гвардейцев отправить на процедуру, и этот подсчёт делал их соучастниками, а не судьями.
Потёмкин мёртв. Смоленск нейтрализован. Кирилл закроет полигон и проведёт собственный аудит, и даже если парень окажется слабее, чем показался сегодня, Смоленское княжество на ближайшие годы перестанет быть источником угрозы.
Суворин стал неожиданным, но ценным приобретением. Этот актив несомненно ещё покажет свою полезность, потому что в Содружестве сохранилось слишком много предрассудков и пережитков прошлого, которым давно пора кануть в Лету. Пропаганда через крупнейший канал поможет добиться этого гораздо быстрее, чем любые статьи в Голосе Пограничья Листьева.
Искусственный Гон признан актом войны с коллективным ответом. Резолюция, которой неделю назад не существовало, потому что никому не приходило в голову, что она понадобится.
Оставался незакрытый вопрос, и он не давал мне покоя больше всего остального: серый кардинал, оказавший помощь покойному Потёмкину. Я вбросил эту бомбу в зал и буду наблюдать, кто занервничает, кто начнёт менять привычки, кто вдруг проявит излишнюю инициативу в расследовании. Кукловод сидел за тем столом или контролировал кого-то из сидевших, и рано или поздно он допустит ошибку. Мне нужно быть рядом, когда это произойдёт.
За спиной послышались негромкие шаги.
— Прохор Игнатьевич, — произнёс Артур Светлояров, остановившись в двух шагах от меня у перил. — Позвольте выразить искреннее восхищение. Вы за одно совещание добились того, на что иным правителям потребовалась бы декада переговоров.
Я повернул голову. Новосибирский князь стоял, сложив руки за спиной, и смотрел на реку с выражением человека, наслаждающегося видом. Ветер шевелил аккуратно подстриженную бородку.
— Благодарю, Артур Сергеевич, — ответил я.
— У меня есть вопрос, который я хотел бы обсудить без посторонних ушей, — сказал он, и тон его не изменился, но что-то в выборе слов заставило меня насторожиться. — Крайне щепетильный вопрос.
Светлояров поднял правую руку и щёлкнул пальцами. Воздух вокруг нас уплотнился, звуки города за перилами стали глуше, а потом исчезли совсем, словно кто-то накрыл галерею стеклянным колпаком. Аналог моей
— Мы с вами дважды находили общий язык, — произнёс Артур, и в тишине сферы его голос звучал иначе, суше, без обычной обтекаемости. — Кристалл Кощея в обмен на долю в хабаровском узле. Магофоны в обмен на дроны. Оба раза каждый из нас получил то, что хотел, и ни один не пожалел о сделке. Полагаю, это достаточный фундамент для откровенности и дальнейшего сотрудничества.
— Вы полагаете верно, — аккуратно ответил я.
— Мои инженеры закончили разбор тех дронов, которые вы передали после свадьбы, — продолжил он. — Результаты оказались любопытнее, чем я предполагал. Протоколы подключения к Эфирнету, которые использовали эти машины, действительно основаны на украденной документации Сибирского Меридиана. Но сами дроны, Прохор Игнатьевич, собраны не в Содружестве. Мнемокристаллы в них изготовлены по технологии, которой ни один европейский Бастион не владеет. Компоновка силовой установки характерна для заокеанской школы инженерии. Мои люди отследили ряд мелких компонентов до конкретного поставщика.
Светлояров помолчал, глядя на воду Волхова. Баржа с зерном медленно проплывала внизу, и её отражение дробилось в мелкой ряби.
— Дроны пришли из-за океана, — сказал он. — Из Бастиона Детройт.
Я не пошевелился. Ветер, отсечённый заклинанием, не касался лица, и оттого воздух казался неподвижным и тяжёлым.
— И по результатам анализа всей цепочки, — Светлояров повернулся ко мне, и серые глаза его впервые за весь день утратили выражение мягкой озабоченности, став жёсткими и внимательными, — у меня есть все основания полагать, что человек, заткнувший рот Потёмкину, сидит именно там.
Глава 6
Зеркало в покоях было высоким, в резной дубовой раме, и Полина Белозёрова смотрела в него так, словно видела там чужую женщину. Белое подвенечное платье облегало фигуру мягко, без лишней помпезности. Открытая шея, узкое в талии, длинный подол с едва заметным шлейфом. Простое и красивое, именно такое, какое она хотела.
Пальцы чуть дрожали, когда она поправляла серьгу.
— Стой ровно, не вертись, — Василиса присела на корточки у подола и осторожно расправляла складки ткани, придирчиво разглядывая каждый сантиметр подшивки. — Если зацепишься на лестнице, я лично тебя прибью, и никакой жених не поможет.
— Ты моя подружка невесты или мой палач? — Полина покосилась на княжну.
Голицына подняла голову. Изумрудные глаза блеснули, и на лице проступила та ухмылка.
— Одно другому не мешает.
Анфиса стояла чуть в стороне, склонив голову набок, и разглядывала отражение невесты с выражением человека, который видит что-то хорошее, но не совсем законченное.
— Полин, а ты не думала про жемчуг вместо сапфиров? — спросила менталистка мягко. — Мне кажется, к твоему овалу лица он подошёл бы чуть лучше.
— Сапфиры подарил Тимур, — ответила Полина.
— Тогда забудь, что я сказала, — Большакова улыбнулась и подняла ладони. — Сапфиры прекрасны.
— Ещё бы, — бросила Василиса с пола, не поднимая головы. — Жених-пиромант. Попробуй брякни, что его подарок не подходит.
Полина рассмеялась, и дрожь в пальцах на мгновение унялась. Две служанки, суетившиеся вокруг с булавками и нитками, переглядывались с выражением людей, не привыкших к подобному тону среди аристократок. Одна из них, пожилая и основательная, ловко подколола шлейф и отошла на шаг, оценивая результат.
Волнение жило в груди тёплым гудящим клубком. Лёгкое, щекочущее, совсем не похожее на тот страх, к которому Полина привыкла за последние годы. Страх перед матерью, перед её голосом в коридоре, перед звуком шагов за дверью комнаты. Страх не угодить, не соответствовать, не дотянуть… Сегодняшнее волнение было из другого материала, и Полина с удивлением обнаружила, что ей нравится его чувствовать.
Будущая ландграфиня поправила причёску, убирая выбившуюся прядь за ухо, и мысли потекли назад, в последние полгода.
Операция прошла в конце октября. Полина помнила каждую минуту: как вводила гидромантические нити сквозь ослабшую защитную ауру, как перекрывала сосуды один за другим, как Альбинони страховал, считая вслух пульс матери, как пот заливал глаза и руки тряслись от напряжения. Помнила тихое «Полли», которое Лидия произнесла за мгновение до того, как защита опала.