Евгений Астахов – Император Пограничья 23 (страница 10)

Лица большинства присутствующих, прибывших порталами в Новгород, я знал по досье Коршунова, а не по личному знакомству: князь Артур Светлояров из Новосибирска, герцог Хильдеберт Меровинг из Парижа, герцог Альбрехт Габсбург из Берлина, княгиня Ядвига Ягеллонка из Варшавы, хан Ибрагим Джеванширов из Баку, князь Давид Багратуни из Еревана, и, наконец, князь Мирослав Мономахов из Киева.

Имена, ранги, политические позиции я изучил по справкам разведки, однако бумага и живой человек редко совпадают. Исключением являлись ещё трое человек, участвовавших во встрече. Голицын, Посадник и Данила Рогволодов, сидевший через два кресла от хозяина дворца. Белорусский князь, с которым мы прошли минскую кампанию плечом к плечу. Метаморф, двадцать лет воевавший за свой Бастион и потерявший руку от удара в спину. Левый рукав его тёмного пиджака был аккуратно подвёрнут и заколот серебряной фибулой с зубром на фоне крепостной стены. Данила перехватил мой взгляд и с улыбкой кивнул. Коротко, по-солдатски. Я ответил тем же.

Голицын сидел по правую руку от Посадника, откинувшись в кресле с привычной невозмутимостью. Михаил Степанович занимал председательское место, положив перед собой стопку бумаг.

Правитель Новгорода дождался, пока я сяду, и негромко постучал костяшкой пальца по столу, привлекая внимание.

— Дамы и господа, спасибо, что нашли время в своём занятом графике, чтобы собраться на это совещание лично. Мы все несомненно видели эфир «Содружества-24», — начал он, и голос первого среди равных в Совете купцов заполнил зал ровно настолько, чтобы каждый слышал без усилия. — Мы все ознакомились с материалами, распространёнными князем Платоновым. Смоленский князь Илларион Фаддеевич скончался в ходе событий той ночи от магического воздействия, природа которого устанавливается. Следует отметить, что князь Платонов действовал по собственной инициативе, без санкции Содружества и без предварительной координации с кем-либо из присутствующих.

Формулировка была хирургически точной. Посадник зафиксировал моё самоуправство, не превращая его в обвинение. Констатация факта, а не приговор.

— Прежде чем обсуждать последствия, — продолжил он, — полагаю, нам стоит выслушать единственного свидетеля гибели князя Потёмкина.

И сразу передал слово Кириллу, не дав залу времени превратить процедурный вопрос в суд. Грамотно.

Я обвёл взглядом собравшихся, считывая реакции. Голицын слушал с непроницаемым лицом. Он просчитывал ситуацию на ходу, выбирая позицию. Через секунду его лицо приняло выражение глубокой озабоченности. Габсбург нервничал заметно, пальцы левой руки постукивали по подлокотнику. Ядвига молчала, наблюдала, делала пометки в блокноте тонкой серебряной ручкой. Джеванширов поглаживал подбородок, демонстрируя ленивую невозмутимость, но глаза его бегали от одного лица к другому, ни на ком не задерживаясь. Багратуни сидел каменным истуканом, скрестив руки на груди. Светлояров смотрел в стол, и лицо его не выражало ничего, что стоило бы читать. Мономахов, киевский князь, изучал собственные ногти.

Французский герцог Меровинг улыбался, сложив пальцы домиком перед лицом. Он единственный из всех присутствующих выглядел так, словно получал удовольствие от происходящего.

Кирилл Потёмкин поднялся с кресла в конце стола. Он выглядел старше своих двадцати пяти лет, и я подумал, что за последнюю неделю он постарел на десяток.

— Я присутствовал при аресте отца, — произнёс Кирилл, и голос его звучал глухо, без подготовленных интонаций. — Узнал правду из эфира Сорокиной. Пришёл к отцу потребовать объяснений. Он отказался отвечать прямо. Затем появился князь Платонов.

Кирилл не смотрел на меня. Смотрел на стол перед собой, на собственные пальцы, лежавшие на полированном дереве.

— Прохор Игнатьевич пришёл арестовать отца, — продолжил он. — Бой длился несколько секунд. Отец проиграл.

В зале было тихо. Потёмкин-младший перешёл к последним минутам, и я увидел, как напряглись мышцы его челюсти.

— Отец попытался назвать имя сообщника. Произнёс: «правитель одного из Бастионов». И тогда его лицо изменилось, — Кирилл сглотнул. — Глаза остекленели. Кровь хлынула из носа и ушей. Тело дёрнулось, и…

Голос дал трещину. Молодой Потёмкин замолчал, сжав челюсть так, что побелели желваки. Две секунды тишины. Зал замер. Я видел, как Ядвига перестала писать, как рука Джеванширова застыла на подбородке, как Данила Рогволодов чуть подался вперёд.

Кирилл начал фразу заново, ровным, выдавленным из себя голосом:

— Отец упал и больше не поднялся. Ментальная команда, о которой он не знал, уничтожила его разум.

Секунда, когда голос парня сломался, ударила по залу сильнее любых аргументов. Даже самым недоверчивым стало очевидно, что перед ними сидел не подставной свидетель. Сын, который не так давно похоронил отца.

Голицын, слушая о причине смерти смоленского князя, на долю секунды утратил невозмутимость. Рука поднялась к перстню на пальце. Дмитрий Валерьянович думал о том, о чём думал сейчас каждый в этом зале: подобная закладка могла быть установлена кому угодно. Кому угодно из присутствующих…

— Князь Платонов не убивал моего отца, — закончил Кирилл. — Отца убил тот, кто его использовал в своих целях, а потом уничтожил, чтобы не допустить разоблачения.

Зал реагировал по-разному. Рогволодов смотрел на молодого Потёмкина тяжело, не мигая, стиснув единственный кулак на подлокотнике кресла. Джеванширов демонстративно вздохнул, покачал головой. Багратуни не шевельнулся. Ядвига снова что-то записала. Мономахов продолжил рассматривать свои ногти.

Голицын подался вперёд.

— У вас есть предположения, кто мог сотворить подобное с вашим батюшкой? — спросил московский князь, и тон его звучал ровно, выверенно, как на светском рауте.

Кирилл покачал головой.

— Отец не рассказывал о сообщнике при мне. Я не знаю имени.

Герцог Альбрехт Седьмой Габсбург взял слово. Высокий лоб, открывающий залысины, бледность кожи, тонкие бескровные губы, которые шевелились так, словно каждое слово проходило предварительную калибровку. Узкие плечи обтянуты мундиром прусского покроя с воротником-стойкой, на лацкане — миниатюрный орден, названия которого я не знал.

— Свидетельство князя Потёмкина-младшего заслуживает внимания, — произнёс он, чеканя слова с характерной немецкой сухостью. — Однако свидетель — сын убитого, лично участвовавший в бою, находившийся в состоянии шока. Его показания нуждаются в независимой проверке, прежде чем мы станем строить на них какие бы то ни было выводы.

Холодная, рациональная попытка обесценить искренность наследника. Я отметил формулировку: Габсбург не называл Потёмкина преступником. Называл «убитым». Пытался сохранить пространство для того, чтобы поставить под сомнение само обвинение.

Рогволодов оборвал его на полуслове.

— Дело ясное, — бросил белорусский князь, и голос его прозвучал как удар кулака по столешнице, — оспаривать слова человека, только что похоронившего родителя, чтобы выгородить мертвеца, которого уже не спасёт никакая перепроверка, можно только в одном случае. Если в этом зале есть кто-то, кому выгодно замять правду, — острый взгляд Данилы впился в Габсбурга. — Так может, уточните, Альбрехт, не о вас ли речь?

Габсбург побледнел ещё сильнее, и тонкие губы его сжались в нитку.

— Я нахожу ваши инсинуации оскорбительными, — прошипел он.

Вмешательство Данилы было не политическим, а личным, и именно поэтому возымело подобный эффект. Белорусский князь, потерявший руку в войне с Орденом, чей двоюродный дед Всеслав Чародей лишился семьи от рук предателя, наверняка видел в Кирилле себя: парня, у которого отняли отца и который вынужден об этом свидетельствовать перед залом чужих людей.

Герцог Меровинг наблюдал за Кириллом с выражением мягкого сочувствия, которому я не верил ни на секунду. Высокий, сухопарый мужчина лет шестидесяти с узким лицом и тонкими губами, одетый с безупречной парижской элегантностью: тёмно-серый костюм без единой складки, запонки тусклого серебра, шёлковый платок в нагрудном кармане, сложенный тремя точными углами. От него исходил аромат дорогого одеколона, лёгкий, ненавязчивый, подобранный так, чтобы запоминался, но не раздражал.

Французский владыка говорил мягко, улыбался при каждом обращении, и за этой мягкостью угадывалась железная воля. Я мгновенно узнал тип: правитель, который предпочитает, чтобы его боялись без единого выстрела. Из досье Коршунова я узнал о нём многое. Предпочитает управлять через сеть агентов, дипломатию, экономическое давление. Любит роскошь, балы, искусство. Под маской гедониста скрывается хищник. Маг ранга Магистр второй ступени, компенсирующий не самый высокий уровень личной силы умом и связями. Полная противоположность мне. В моём мире перед лицом абсолютной силы любые хитрости теряют смысл. В его мире сила — признак того, что хитрости не хватило. Как охарактеризовал его Родион: «Улыбается тебе, когда отдаёт приказ о твоём убийстве, но убивает, только когда это действительно нужно».

Хильдеберт повернулся к Посаднику и произнёс негромко, но так, чтобы слышал весь зал:

— Позволю себе не согласиться с уважаемым Альбрехтом. Свидетельство звучало убедительно. Юноша заслуживает уважения за мужество выступить перед собранием так скоро после гибели отца. Полагаю, ставить под сомнение слова человека, продемонстрировавшего подобную честность, было бы неприлично.