Евгений Астахов – Император Пограничья 21 (страница 34)

Ярослава наблюдала за моим лицом.

— Светов недавно осмотривал меня, — сообщила она. — Всё в порядке, развитие нормальное. Сердцебиение сильное.

Я не убирал руку. Под ладонью снова толкнулось, увереннее. Ребёнок, мой ребёнок… Наследник, для которого я собирал эту державу из осколков. Я мечтал построить систему, которая сможет работать и без меня. Ни одна империя не переживала второе поколение, если держалась на единственном человеке. Мне требовались не только солдаты и маги, но и законы, институты, школы, суды, экономика, которая кормит себя сама. Чтобы этот ребёнок, когда вырастет, получил не пороховую бочку, а государственную машину с исправными механизмами.

— Светов обозначил какие-то ограничения? — уточнил я.

— Нет. Могу работать, если не перенапрягаться, — Ярослава села, откинув волосы за плечо. — Я и так провалялась вчера целый вечер. Ярославские рапорты скопились, Коршунов наверняка оставил мне отдельную папку, а Стремянников…

— Тебе не обязательно разрываться, — мягко заметил я. — У тебя есть помощники.

Засекина фыркнула. Характерная родинка на подбородке дрогнула от усмешки.

— Сидеть и вышивать крестиком? Это определённо не ко мне.

Я не стал спорить. Переубедить Ярославу, принявшую решение, было так же бесперспективно, как останавливать реку словами. Впрочем, она умела дозировать нагрузку лучше, чем показывала.

В столовую я спустился через двадцать минут. Длинный дубовый стол уже был накрыт, и за ним сидели четверо. Василиса Голицына расположилась рядом с Сигурдом, их плечи почти соприкасались. Княжна выглядела спокойной и собранной, и в её облике появилось то, чего не было раньше: та тихая цельность, которая приходит, когда найдено и своё место в жизни, и свой человек. Волосы убраны в аккуратный узел, на пальце поблёскивало тонкое серебряное кольцо, которого я прежде не замечал. Сигурд, похоже, окончательно прижился в Угрюме.

Шведский кронпринц перестал выделяться: простая льняная рубашка местного покроя, волосы стянуты кожаным шнурком на затылке. Если бы не рост и разворот плеч, его можно было бы принять за старшего сына местного боярина средней руки. Борис сидел напротив, загорелый до черноты, со свежим шрамом на левом предплечье, который уходил под закатанный рукав. Шрам был чистый, аккуратно залеченный, недельной давности. Рядом с Борисом молча ел кашу Игнатий Платонов. Отец тела, в котором я оказался. Человек, отдавший всё ради спасения сына.

Увидев меня, Игнатий поднялся. Шагнул навстречу и крепко обнял. Руки у старика были жилистые, хватка с годами не ослабла.

— Цел, — констатировал он, отстранившись и оглядев меня с головы до ног. — Слава Богу.

— Цел, — подтвердил я.

Завтракали плотно. Яичница с беконом, перловая каша, свежий хлеб, квашеная капуста, чай. После нескольких недель на армейском рационе обычная домашняя еда казалась пиршеством.

Василиса дождалась, пока я доем, и перешла к делу.

— Набор на новый курс Академии завершён, — доложила Голицына, подвинув к себе чашку с чаем. — Среди простолюдинов обнаружились три исключительных таланта. Одна девочка из Костромы, витамантка, уже показывает уровень Подмастерья, притом что ей четырнадцать лет. Карпов говорит, что за двадцать лет преподавания видел подобный потенциал дважды.

— Что о ней известно? — спросил я.

— Родом из деревни. Отец погиб от Бездушных, мать привезла её сама, пешком. Две недели шли.

Сигурд кивнул, подхватывая разговор:

— Я помогал вести тренировки по ближнему бою, пока тебя не было. Прогресс заметный. Когда я только сюда попал дворянские дети даже рядом не хотели стоять с крестьянскими. Сейчас работают в парах, и их уже не приходиться рассаживать их по разным углам. Новая система приживается.

Борис коротко отчитался по охоте. Три стаи Трухляков ликвидированы за время моего отсутствия, потерь среди охотников нет. Пограничье держалось стабильно.

— Появилась загвоздка, — добавил он, прожевав кусок хлеба. — Вольнонаёмные охотники из Гаврилова Посада начали лезть на территорию Суздаля. Путают границы, а может, и не путают. Князь Тюфякин прислал жалобу в вашу канцелярию. Блеял и мямлил — просил разобраться.

Я кивнул. Суздальский князь всегда предпочитал негромко роптать, а не решать проблемы. Придётся отправить к тем охотникам местного воеводу Молчанова с чётким предупреждением. Нет нужды портить отношения с Тюфякиным из-за десятка сорвиголов.

Об остальном я думал, намазывая хлеб маслом и слушая негромкий разговор за столом. Коршунов встретил меня ещё вчера ночью, на крыльце, с папкой под мышкой. Разведывательная обстановка, доложил он, стабильная. Безбородко в Муроме справлялся, Екатерина ему помогала, и из этого тандема получалось на удивление работоспособное управление. Ярославу в Ярославле приняли хорошо, приданные ей помощники помогли навести порядок в делах. Кострома оставалась самым проблемным участком: старая знать сопротивлялась любым реформам, а Потёмкин продолжал прощупывать оборону, засылая людей. Коршунов зафиксировал подозрительные телодвижения от троих бояр, ранее скомпрометированных Тимуром. Кроме того, Родион обмолвился о каких-то «неприятных новостях из Москвы», пообещав подробности утром.

Крылов прислал письменный рапорт ещё до моего возвращения. Судебная реформа на новых территориях шла тяжелее всего. Людей катастрофически не хватало: в Муроме на три района приходился один толковый следователь, в Ярославле местные судьи саботировали новый общий процессуальный кодекс. Начальник стражи просил разрешения набрать дополнительных следователей и судей из числа проверенных.

Артём Стремянников передал экономическую сводку. Доходы от торговли Сумеречной сталью и Реликтами росли, промышленность Угрюма набирала обороты. Одновременно расходы на масштабные реформы четырёх территорий подтачивали профицит. Каждая новая дорога, каждая ремонтная бригада, каждый чиновник требовал денег. Нужны были дополнительные источники.

Я обобщил для себя картину, глядя, как слуга подливает чай Игнатию. Система работала. Территории не разваливались, гарнизоны стояли на местах, экономика дышала. Люди справлялись. Это было хорошей новостью. Плохая заключалась в том, что всё держалось на пределе. Каждый ключевой человек тянул за троих, каждая новая территория требовала не столько денег, сколько кадров, а кадров хронически не хватало. Это была не война, где я мог выйти на поле и решить проблему лично. Это было администрирование, а тут Фимбулвинтром и магией не обойдёшься.

От мрачных мыслей меня отвлекло забавное воспоминание. Вчера, перечисляя мелкие дела, Стремянников упомянул, что некий крупный производитель мужских костюмов предложил мне прорекламировать их товар, причём в формате так называемой «джинсы». Стремянников объяснил термин: подразумевается скрытая реклама, замаскированная под личную рекомендацию. Бренд хотел, чтобы я как бы невзначай появился в их костюме на публике, а потом похвалил его в Эфирнете, словно это был мой собственный выбор.

Я рассмеялся. Ещё два года назад я был никому не известным воеводой из Пограничья. А теперь ко мне приходили с рекламными предложениями, как к столичной знаменитости. Стремянникову я велел передать, что если производителю нужна честная реклама, я готов обсудить условия за пятьдесят тысяч рублей. Если же им нужен манекен для «джинсы», пусть ищут кого-нибудь другого.

После завтрака я поднялся к себе в кабинет на втором этаже. Коршунов и Стремянников уже ждали: разведчик сидел в кресле у окна, разложив на столе веером несколько листов бумаги, а глава Аудиторского приказа устроился напротив, положив на колени закрытую папку.

Родион выглядел так, словно не ложился. Щетина на его жёстком обветренном лице отросла чуть сильнее обычного, а под глазами залегли тени. Впрочем, взгляд оставался цепким, и пальцы, постукивавшие по подлокотнику, двигались с привычной нервной точностью. Стремянников, напротив, был свеж и аккуратен: костюм отглажен, волосы зализаны назад, очки сидели ровно. Педант до мозга костей.

— Давай с неприятного, — сказал я, опускаясь в кресло за столом.

Коршунов подвинул ко мне первый лист. Перехваченное донесение, копия, сделанная его людьми.

— Воронья стая над падалью кружит, Прохор Игнатьевич, — начал он. — По Бастионам пошла волна. Все в курсе, что вы участвовали в освобождении Минска, и что оттуда уехали не с пустыми руками.

Ожидаемо.

— Откуда утечка? — спросил я.

— Чешу репу, — Коршунов почесал переносицу. — Два варианта. Либо правитель Рижского княжества счёл нужным это озвучить, что немудрено, учитывая разгром его армии. Либо кто-то из белорусских князей поделился информацией с союзниками, и дальше полетели слухи. Скорее первое, потому что белорусам невыгодно светить детали. Так или иначе, на днях о ваших «приобретениях» узнали все, кому положено знать, и ещё столько же тех, кому не положено.

— Конкретика?

— Пришли сигналы из трёх Бастионов, — Родион разложил листы в ряд. — Первый. Михаил Посадник, Великий Новгород. Личное письмо, доставленное фельдъегерем.

Я взял лист и пробежал глазами. Посадник писал витиевато, по купеческой привычке заворачивая мысль в три слоя вежливости, прежде чем дойти до сути. Между строк читалось отчётливо: «Я понимаю, зачем ты это сделал. Я даже, возможно, одобряю. Однако ты поставил меня в сложное положение. Мне задают вопросы, на которые я не могу отвечать ложью вечно. Будь аккуратен». Посадник не предавал, но весьма недвумысленно обозначал границу. Демонстрировал, что его дружба имеет цену, и цена эта не включала самопожертвование ради чужих амбиций. Разумный человек. Я бы на его месте написал примерно то же самое.