Евгений Астахов – Император Пограничья 21 (страница 32)

Альбинони отвернулся к окну. Какое-то время он стоял неподвижно, глядя на мокрые ветки деревьев за стеклом. Потом извлёк из кармана платок, шумно высморкался и принялся изучать показания тонометра с преувеличенным вниманием, хотя цифры на шкале расплывались у него перед глазами.

Фары высвечивали двадцать метров грунтовки перед капотом, и дальше начиналась темнота. Колонна из множества грузовых машин шла с интервалом в сорок метров, габаритные огни передней мерцали в зеркале заднего вида тусклыми красными точками. Вокруг нас, почти невидимая в ночи, лежала дорога на Владимир, не доезжая до которого, мы свернём на Угрюм.

Я сидел на заднем сидении Муромца, привалившись правым плечом к двери, и смотрел на затылок Федота. Обычно в дороге он вёл себя иначе. Бормотал что-то себе под нос, поправлял зеркало, спрашивал, далеко ли до следующей остановки, или уточнял порядок колонны. Привычки человека, который привык заполнять тишину мелкими действиями, потому что тишина на марше означает неприятности.

Сейчас он молчал. Руки лежали на руле ровно, без суеты, взгляд упирался в полосу света впереди, челюсти были сжаты так, что на скулах проступали желваки. Через Воинскую связь я ощущал его состояние: не страх, не острая душевная боль, а что-то тяжёлое и плотное, лежащее на дне, как камень в колодце. Так ощущается человек, который носит внутри груз, к которому привык, но от которого не может избавиться.

Ещё я заметил, что Федот время от времени потирал костяшки правой руки, лежавшей на руле. Большим пальцем левой проводил по суставам, словно разминая ушиб, которого не было. Раньше я за ним такого не наблюдал. Появилось в последнем походе.

— Дорогу после дождей развезло, — произнёс я. — После Собинки придётся аккуратнее.

— Угу, — отозвался Федот, не поворачивая головы.

— Родион говорил, что мост у Крутояка тоже подмыло.

— Угу.

Односложный ответ, и снова тишина, нарушаемая гулом мотора и стуком мелких камней по днищу. Я не стал продолжать. Подождал минуту, другую, глядя на лес за окном, на чёрные силуэты елей, проплывающие мимо. Федот молчал. Привычных бытовых вопросов не последовало. Он даже не заметил, что наша скорость начала постепенно падать, что сокращало дистанцию до идущего сзади грузовика, пока тот не побибикал, и тогда охотник спохватился и прибавил газу.

Вывести его на разговор не получится. Федот умел молчать. Когда ему было хорошо, он молчал спокойно. Когда плохо, молчал упрямо. В этом упрямом молчании мог просидеть неделю, месяц, год, пока ему не прижмёт настолько, что деваться некуда. Ждать, пока прижмёт, я не собирался.

— Ты с Белоруссии сам не свой, — сказал я. — Что случилось?

Боец не ответил. Пальцы на руле чуть сместились, перехватили его плотнее. Прошло секунд пять.

— Всё нормально, княже, — произнёс он ровным голосом. — Устал просто. Поход долгий был.

Я промолчал. Не стал спорить, не стал переспрашивать, не стал кивать. Просто молчал. И Федот почувствовал, что не прокатило. Он знал меня достаточно хорошо, чтобы понимать: когда я задаю прямой вопрос и получаю отмазку, я не забываю вопрос. Я жду.

Тишина длилась минуту. Потом ещё одну. Машина покачивалась на ухабах, свет фар прыгал по неровной дороге. Федот смотрел вперёд, и я видел, как он несколько раз открывал рот и закрывал, не произнеся ни слова.

Потом заговорил. Глухо, не отрывая глаз от дороги.

— Семерых потеряли, — сказал он. — За один бой. Семерых ребят.

Я не перебивал. Он говорил медленно, подбирая каждое слово, будто каждое из них было острой галькой, что резала рот.

— Лёха Сотников. У него жена, Дарья. На четвёртом месяце. Он перед выходом из Угрюма сапоги ей новые заказал в магазине, просил у сынка Степана-мельника, чтобы к возвращению были готовы. Говорил, ноги у неё от беременности отекают, а старые жмут, — Федот помолчал. — Матвей Ильин. Обещал матери новый дом построить. Говорил, что самого Штайнера уломает ему чертёж нарисовать. Чтоб два этажа было, да с каменным подвалом.

Пальцы правой руки снова сместились на руле, и левый большой палец прошёлся по костяшкам. Привычный жест, которого он, похоже, сам не замечал.

— Славка Петухов, — продолжил Федот. — Двадцать два года. За день до той битвы хвалился мне, что младший брат его, Мишка, лучшим в классе стал по оценкам. Сидел напротив, жрал кашу и улыбался, как дурак счастливый. Через сутки ему каменное копьё грудь разворотило.

Он замолчал, и молчание тянулось долго. Гудел мотор, стучали камни, покачивался свет фар.

— Я их вижу, — сказал Федот. — Каждую ночь. Закрываю глаза и вижу. Не бой вижу, а вот это: Лёха сапоги обсуждает, Матвей про чертёж придумывает, Славка про брата рассказывает. И они все… живые, княже. Во сне живые. Утром просыпаюсь, и на секунду не могу вспомнить, что их нет.

Я слушал. Сосны за окном сменились березняком, белые стволы мелькали в темноте, как частокол. Федот говорил ровно, как на докладе, без надрыва, без дрожи в голосе. Костяшки на руле побелели.

— Может, оно и прошло бы, — продолжил охотник после паузы. — Люди гибнут, война. Я понимаю. Только одно не отпускает.

Он снова замолчал. Я ждал.

— Они погибли, потому что ими командовал я.

Вот оно. Я не показал виду, что услышал именно то, чего ожидал, и продолжал молчать.

— Я не про конкретный приказ, — Федот покачал головой, не оборачиваясь. — Не могу ткнуть пальцем и сказать: вот тут ошибся. Может, и ошибся где-то, я не знаю. Дело в другом. Кузьмич, который сейчас в Стрельцах подполковником стал, двадцать лет отслужил. Кирьян из нового набора две войны прошёл. Севастьян в сапёрном деле такого навидался, что мне и не снилось. Любой из них на моём месте, может, принял бы другие решения. И эти семеро были бы живы. Я не знаю какие решения. В том и мука, Прохор Игнатьевич. Я не знаю, что именно нужно было сделать иначе. Знаю только, что деревенский охотник, который до встречи с тобой зайцев гонял и медвежьи следы читал, не должен командовать гвардией. Полгода в Перуне и пара лет рядом с тобой. Вот и весь мой послужной список, и его не хватает. Не хватает, м-мать его! — со злобой глухо завершил он.

Я видел, как подрагивала жилка у него на виске.

Потом Федот помолчал ещё несколько секунд и добавил тише:

— Ты тогда, в Угрюмихе, когда предлагал мне возглавить спецназ, сказал, что тебе нужен тот, кто видит обстановку целиком. Помнишь?

— Помню, — ответил я.

— Я не увидел. — Федот коротко мотнул головой. — Не увидел, на какой участок придётся главный удар. Не увидел, что людей там не хватает. Человек, который «видит обстановку целиком», не теряет за один бой семерых.

Я молчал. Узнал свои слова. Те самые, которыми полтора года назад помог Федоту поверить в себя, когда он стоял передо мной в Угрюмихе и говорил, что не умеет, дескать, читать, Гаврила шустрее, а Евсей ходит тише. Теперь этими же словами он выносил себе приговор. Формулировка, которая когда-то стала опорой, превратилась в кнут.

Я помолчал ещё несколько секунд, собирая мысли. Утешать не собирался. Сказать «ты не виноват» означало бы соврать: командир всегда виноват. И Федот этого не услышит. Он просто закроется.

— Помнишь тот разговор в деталях? — спросил я.

— Помню.

— Тогда вспомни, что я сказал кое что ещё. Что командира оценивают не по тому, сколько мечей он сломал в поединках, а по умению собрать нужных людей и направить их действия в единое русло. Ты сказал, что Гаврила шустрее, Евсей незаметнее, а Михаил сильнее. А я ответил, что именно ты способен использовать их сильные стороны. Помнишь?

Федот кивнул, не отрывая взгляда от дороги.

— И я говорил, что в Больших Островах, когда вы столкнулись с людьми Ракитина, ты принял решение об отступлении вместо бессмысленной стычки. Не стал рисковать людьми. И что это качество командира, а не рядового бойца.

Ещё один кивок.

— Ничего не изменилось, Федот. Масштаб вырос. Вместо десятка бойцов — сотня, вместо Бздыхов в лесу — обученные рыцари Ордена, которых натаскивали с детства. Принцип тот же. Командир ошибается, командир теряет людей, командир не спит по ночам. А утром встаёт и ведёт оставшихся дальше. Потому что те, кто выжил, зависят от его решений.

Федот молчал, глядя в полосу света на дороге. Я продолжил:

— Ты считаешь, что Севастьян или Кузьмич не потеряли бы людей?

Пауза. Федот не ответил, и я не стал ждать ответа.

— Любой командир теряет людей. Разница между плохим и хорошим не в том, гибнут ли его бойцы. А в том, гибнут ли они зря. По-глупому. Те семеро погибли в бою с рыцарями Ордена Чистого Пламени, профессиональными воинами с многолетней подготовкой. Они удерживали фланг, без которого рухнула бы вся позиция. Если бы тот фланг посыпался, мы потеряли бы не семерых, а триста или пятьсот. Они погибли не зря. Они спасли множество жизней.

За окном березняк сменился тёмным ельником, и дорога сузилась. Федот аккуратно объехал выбоину, снизив скорость, и я отметил, что руки его на руле сработали машинально, с привычной точностью. Тело помнило, что делать, даже когда голова была занята другим.

— Ты говоришь, что человек, который видит обстановку целиком, не потерял бы семерых, — произнёс я. — А сколько их было бы, если бы не видел? Если бы на твоём месте стоял храбрый дурак, который бросил бы всех в лобовую атаку на укреплённые позиции? Или осторожный умник, который отступил бы и сдал фланг? Двадцать? Пятьдесят?