Евгений Астахов – Император Пограничья 21 (страница 11)

Здесь работали три слоя в связке. Первый составляли зачарования самих стен: руны, вплетённые в конструкцию бетона при строительстве, аналогичные муромским, только выполненные куда совершеннее. Древние мастера, строившие Бастион, знали своё ремесло. Второй слой обеспечивали артефактные накопители на основе Эссенции, размещённые внутри крепости. Они непрерывно подпитывали рунные контуры стен дополнительной энергией, компенсируя естественное затухание и многократно усиливая защитные свойства. Этого в Муроме не имелось: там стены полагались исключительно на собственные древние зачарования. Здесь же накопители работали как сердце, непрерывно гонявшее магическую энергию по рунным артериям. Третий слой формировали живые маги гарнизона, шестьсот рыцарей и послушников, способных в любой момент поддержать защиту собственным даром, залатать брешь, усилить ослабевший участок.

И все три слоя превращали Бастион в задачу, которую невозможно было решить одной лишь артиллерией за ограниченное время.

Имелось, впрочем, обстоятельство, делавшее штурм возможным. Орден отрицал технологии. Это означало, что за тридцатиметровыми стенами не стояло ни турелей с автоматическим наведением, ни зенитных установок. Контрбатарейный огонь рыцари вести не могли: у них не было артиллерии, а магические удары на дистанцию в четыре километра требовали Грандмагистра, которого в гарнизоне не нашлось.

Рыцари помельче наверняка скрежетали зубами на стенах, глядя в темноту и зная, что где-то там стоит вражеская пехота, которую можно было бы накрыть боевыми заклинаниями. Моя армия стояла в полутора километрах, и эта дистанция была выбрана не случайно. Гарнизон мог сколько угодно копить злость за зубцами, однако до тех пор, пока я не отдам приказ на сближение, шестьсот магов за стенами оставались зрителями собственного расстрела.

Второй залп лёг точнее первого. Грановский скорректировал рассеивание, сузив эллипс попаданий, и все одиннадцать снарядов ударили в один и тот же участок северо-западной стены, приходившийся на стык двух рунных секций. Через Скальда я наблюдал, как голубоватое свечение защиты вспыхнуло ярче, принимая сосредоточенный удар. Внутренним зрением я видел то, чего не мог увидеть обычный солдат моей армии: потоки энергии, текущие по рунным контурам, и артефактные накопители глубоко внутри Бастиона, перебрасывавшие подпитку к участку обстрела. Энергия, предназначавшаяся соседним секторам, перетекала к северо-западному углу, как кровь, хлынувшая к ране. Восточный участок стены слегка потускнел. Южный просел менее заметно. Северо-западный сектор, получавший меньше подпитки, проседал быстрее остальных.

Третий залп. Пауза. Я позволял стволам остыть, не торопя артиллеристов и не требуя максимальной скорострельности. Спешить было некуда. Ночь длинная, боеприпасов достаточно, а орудие выходит из строя от перегретого ствола куда вернее, чем от вражеского снаряда. Каждую серию из трёх-четырёх залпов я отслеживал лично: куда лёг снаряд, как отреагировали чары, где просели контуры, в каком направлении перетекла подпитка накопителей. Грановский корректировал самостоятельно, и я лишь изредка поправлял его, когда замечал во внутреннем зрении детали, недоступные его экземпляру макета Живой картографии.

Гаубицы рявкнули снова. Голубоватые вспышки на стене стали чуть тусклее, чем при первых залпах. Накопители справлялись, но я видел, что каждое попадание стоило им дороже предыдущего. Энергия не бесконечна, даже запасённая в кристаллах Эссенции. Рыцари могут подпитать контуры собственным даром, и наверняка уже делают это, однако шестьсот магов, распределённых по всему периметру, не заменят артефактный накопитель, работающий непрерывно.

Между залпами я отвлекался от Скальда и проверял остальные участки через Воинскую связь. Данила с белорусской конницей занял позицию к северу от Бастиона, перекрывая подходы со стороны Западной Двины. Триста прибывших утром свежих бойцов вместе с собственными дружинниками Рогволодова стояли развёрнутым строем за перелеском, невидимые из крепости. Их задача была простой и жизненно важной: если гарнизон предпримет вылазку или ливонский авангард появится раньше расчётного срока, конница должна задержать их достаточно долго, чтобы основные силы успели перестроиться. Через связь Данила ощущался привычным сгустком собранного напряжения, направленного в одну точку. Серебряная фибула с гербом Минска наверняка тускло блестела на его груди, как блестела каждый день последние двадцать лет.

Федот с гвардейцами и основные полки занимали позиции для штурма, растянувшись дугой вокруг северо-западного и северного секторов.

Пятый залп. Шестой. Седьмой. Каждый раз снаряды вспыхивали на подлёте, разметавшись о голубоватый барьер. Каждый раз свечение слабело на неуловимую долю. Каждый раз накопители перебрасывали энергию, латая обстреливаемый участок и обкрадывая соседние. Северо-западный сектор стены мерцал уже неровно, толчками, как пульс уставшего сердца. Восточный и южный участки потускнели заметнее. Рунные артерии, тянувшиеся от накопителей к стенам, пульсировали всё натужнее, и я видел в этом пульсе арифметику, которую фон Ланцберг, при всём его уме, не мог рассчитать. Маршал знал, сколько энергии хранится в его накопителях. Он не знал, сколько снарядов я готов потратить и как долго я готов долбить в одну точку, не отвлекаясь на другие участки.

Ленский выпрямился от карты и повернулся ко мне.

— Грановский докладывает: стволы третьей и восьмой перегреваются, — сообщил полковник негромко. — Просит увеличить паузу на минуту.

— Пусть увеличивает, — кивнул я. — Орудия сейчас дороже времени.

Восьмой залп. Я подался вперёд, всматриваясь во внутреннее зрение. По рунному контуру северо-западного участка пробежала тонкая трещина, едва заметная, как нитка на ткани. Не физическая трещина в бетоне, а разрыв в магической структуре. Одна из рунных цепочек, питавших защиту, перегрузилась и погасла. Остальные компенсировали, перераспределив нагрузку, однако рисунок стал менее плотным. Появились зазоры.

Я не торопился. Методично расходовал снаряды, укладывая залп за залпом в один и тот же участок, и наблюдал, как защита Бастиона медленно, неохотно, но верно проседает. На стенах кипела активность: фигурки рыцарей метались вдоль зубцов, перебегая от одного сектора к другому. Маршал перебрасывал живых магов к обстреливаемому участку, затыкая дыры в энергетической сети собственными людьми. Разумный ответ, единственно возможный в этих обстоятельствах. Каждый рыцарь, вставший в рунный контур, укреплял защиту ценой собственного резерва, и фон Ланцберг наверняка считал, сколько часов его люди смогут продержаться в таком режиме.

Я тоже считал. И мои подсчёты были точнее его.

Командный блок штаб-квартиры располагался в подвальном этаже, под четырёхметровым перекрытием из армированного бетона. Фон Ланцберг стоял над картой Бастиона с фишками подразделений, когда первый залп прокатился по стенам приглушённым гулом. Каменный пол дрогнул. Светокамни мигнули.

Днём, отказывая Платонову на стене, Дитрих не кривил душой и не блефовал. Он действительно не мог принять предложение, каким бы разумным оно ни звучало. Князь оставался слишком неизученной переменной. Человек, появившийся из ниоткуда и уничтоживший половину Ордена, при этом говоривший о перезапуске заводов и сохранении рыцарских жизней. Каждое слово могло быть правдой. Каждое слово могло быть расчётом, выстроенным специально для ушей маршала, который искал именно такого собеседника. Дитрих не умел доверять тому, чего не мог проверить, а проверить Платонова за пятнадцать минут разговора через сто метров воздуха было невозможно.

Ливонская конфедерация, напротив, была величиной изученной. Фон Рохлиц предсказуем, его аппетиты понятны, его рычаги давления ограничены. Бастион, ставший совместной собственностью Ордена и Ливонии, был исходом скверным, однако управляемым. Густав получил бы доступ к производственным мощностям, потребовал бы инспекцию и долю, и всё это Дитрих мог бы обернуть в свою пользу за год-полтора терпеливой работы. Страх перед возрождением ортодоксов, ещё вчера казавшийся главной угрозой, отступил за сутки. Поговорив с выжившими он не получли ни одного отказа или одного подозрительного взгляда. Оставшиеся рыцари были деморализованы, растеряны и нуждались в ответах, а ответы давал он, а не мёртвый Гранд-командор. Ортодоксы без вождя представляли собой силу инерции, а инерция со временем гаснет.

Существовал и третий вариант, самый выгодный из всех: армия Платонова и ливонский корпус фон Штернберга столкнутся на подступах к Бастиону и обескровят друг друга. Тогда Дитрих получит и целый Бастион, и ослабленных соседей, и полную свободу действий. Вероятность невелика, однако ненулевая. А потому маршал держал стены, не собираясь отдавать их ни тому, ни другому, пока обстоятельства не вынудят его выбирать.

Включив тепловое зрение, маршал видел сквозь стены то, что было недоступно обычному глазу: яркие силуэты рыцарей на позициях, пульсирующие потоки энергии в рунных контурах и горячие вспышки разрывов на барьере, взрывающихся голубоватыми кляксами. Все снаряды второго залпа ударили в один сектор, и Дитрих понял тактику мгновенно. Платонов методично бил в северо-западный стык, где рунные контуры получали меньше подпитки от накопителей. Маршал сам обнаружил эту уязвимость вчера вечером, и князь тоже её засёк. Не мог не засечь. Расчёт был прост и математически верен: артефактные накопители хранили конечный запас Эссенции, каждое попадание заставляло систему перебрасывать энергию к обстреливаемому участку, истощая соседние секторы. Князь покупал себе пролом ценой снарядов, а снаряды у него имелись в достатке.