Евгений Астахов – Император Пограничья 21 (страница 10)

— У меня есть план, что делать с каждым заводом, каждым цехом и каждой лабораторией за этими стенами, — сказал я прямо. — Они простаивают полвека. Это расточительство в рамках человечества, которое я намерен прекратить.

Фон Ланцберг выпрямился. В его глазах я прочитал нечто, что было ближе к узнаванию, чем к враждебности. Он убрал руки с зубца и сцепил их за спиной. Выражение его лица стало непроницаемым, но я заметил, что рыцари за его спиной переглянулись. Они слышали каждое слово.

— Я передам ваше предложение своим офицерам, — сказал он сухо, и мы оба знали, что это вежливый отказ. — Бастион останется за нами, князь. Прежде всего потому, что у нас нет причин верить вашим гарантиям. Мы знаем вас две недели, и за эти две недели вы уничтожили половину нашего Ордена.

— Во-первых, больше половины. Во-вторых, я уничтожил тех, кто вышел мне навстречу с оружием в руках. Тех, кто сложит оружие, я не трону.

— Красивые слова, — фон Ланцберг снова позволил себе тонкую полуулыбку. — Я почти готов поверить, что вы говорите это всерьёз. К сожалению, «почти» недостаточно, чтобы открыть ворота. До встречи, Ваша Светлость. Полагаю, она будет скорой.

Он развернулся и ушёл со стены. Я задержался ещё на пару секунд, зафиксировав в памяти расположение дозорных и огневых точек, потом опустился на землю.

Маршал мне понравился. Холодный, расчётливый, лишённый фанатизма. Он не ненавидел меня и не боялся. Он просто решил, что его шансы на удержание Бастиона до прихода ливонцев выше, чем мои шансы на быстрый штурм. Ошибался он или нет, мы выясним уже сегодня.

Меня занимало другое. За весь разговор я не услышал ни единого упоминания доктрины, ни слова о превосходстве магии над технологиями, ни тени того исступлённого рвения, которым дышал Конрад в нашем поединке. Фон Ланцберг защищал не идеологию. Он защищал позицию, своих людей и собственные расчёты. Когда я упомянул работающий Бастион, заводы и лаборатории, маршал не поморщился и не назвал технологии скверной. Он спросил, есть ли у меня план. Спросил с интересом, а не с отвращением. Маршал Ордена Чистого Пламени, чья организация полвека запечатывала цеха и казнила инженеров за ересь, выслушал слова о перезапуске производства и не возмутился.

Я пока не знал, что за этим стоит. Возможно, ничего, кроме тактической выдержки хорошего переговорщика. Возможно, значительно больше. В любом случае фон Ланцберг был не из тех противников, которых стоило списывать со счетов после взятия крепости. С таким человеком можно было бы договориться, если бы обстоятельства сложились иначе.

Обстоятельства, впрочем, сложились как сложились.

Вскоре я вернулся в шатёр, где командиры ждали молча. Федот был погружён в себя, и на его лице лежали глубокие тени. Ленский скрестил руки на груди. Данила сидел на перевёрнутом ящике, положив ладони на колени. Корсак и Грабовский заняли места у дальней стенки, и оба наблюдали за остальными с осторожным вниманием людей, ещё не вполне вписавшихся в чужую иерархию.

Я развернул карту с отметками, сделанными по результатам рекогносцировки, и изложил план.

Говорил минут двадцать. Подробно, последовательно, разбирая задачу каждого подразделения и каждую фазу операции. Лица менялись по мере того, как общая картина проступала из деталей. Ленский, поначалу хмурившийся, к середине наклонился вперёд, уперев локти в колени, а к концу медленно кивнул, не прерывая меня. Федот слушал неподвижно, лишь однажды задав уточняющий вопрос по расстановке гвардейцев. Корсак, опытный пограничник, потёр подбородок и переглянулся с Грабовским.

Когда я закончил, повисла короткая пауза. Данила Рогволодов поднялся с ящика, одёрнул куртку и посмотрел на карту, потом на меня.

— Дело ясное, — проговорил он своим обычным негромким тоном, в котором не было ни сомнения, ни колебания. — Надо с ними кончать.

Возражений не последовало. Я свернул карту и отдал приказ готовить армию к штурму.

Глава 4

Ночь выдалась безлунной. Низкие тучи затянули небо от горизонта до горизонта, и темнота стояла такая, что в двадцати шагах нельзя было различить человеческую фигуру без магического зрения. Для скрытного развёртывания артиллерии и пехоты это было на руку, для штурма стен создавало свои сложности, однако выбирать не приходилось.

Я стоял на наблюдательном пункте, устроенном на вершине пологого холма. Отсюда крепость угадывалась по тусклому синеватому мерцанию рунных контуров, проступавшему сквозь тьму. Остальное скрадывала ночь. Ветер тянул с запада, несильный, ровный, пахнувший сырой землёй и палой листвой. Температура упала ощутимо с заходом солнца, и я чувствовал холод на лице, хотя тело под панцирем из Костредрева оставалось тёплым.

Ленский стоял в трёх шагах правее, склонившись над раскладным столом с картой, закреплённой по углам камнями. Полковник негромко отдавал распоряжения через амулет связи, координируя развёртывание подразделений по секторам. Его голос звучал ровно и методично, с привычной командирской монотонностью, которая успокаивает подчинённых лучше любых слов. Два ординарца при нём ожидали молча, один держал фонарь на светокамне с узким направленным лучом, прикрытым козырьком, второй записывал донесения.

Скальд кружил над Бастионом широкими петлями, и его глаза были моими глазами. Сверху крепость выглядела тёмным прямоугольником с огоньками на стенах, двигавшимися по предсказуемым маршрутам. Дозорные ходили посменно, как и днём, и я насчитал четырнадцать фигур на северо-западном участке, шестнадцать на северо-восточном и двадцать две на южном, обращённом к главным воротам. Маршал распределил людей грамотно, усилив наиболее вероятные направления атаки,

Однако среди всех участков только северо-западный угол привлекал моё внимание. Та самая зона, где рунные контуры едва теплились во время моих дневных переговоров с фон Ланцбергом. Та самая зона, где Лихачёва пыталась проникнуть через тени и была обнаружена.

Воинская связь накрыла меня привычным фоном, подобным гулу тысяч голосов, слившихся в единое дыхание. Армия была развёрнута по позициям, каждое подразделение на своём месте, и я ощущал их состояние так, как чувствуют собственные конечности. Белорусы Данилы фонили нетерпеливой злостью, горячей и плотной, как жар от раскалённого металла. Эти люди ждали этой ночи десятилетиями, и ожидание довело их нерв до состояния натянутой тетивы.

Гвардейцы давали иной рисунок: холодная, собранная готовность, приправленная горечью недавних потерь у монастыря. Они не рвались вперёд, они ждали приказа, и в этом ожидании была дисциплина, выкованная месяцами совместных тренировок и боёв. Среди ровного фона подразделения я различал одну точку, горевшую чуть ярче и жёстче остальных. Стянутый в узел сгусток напряжения, который человек удерживал внутри усилием воли. Я знал, что это Федот. Ещё вечером, когда командир гвардии проверял посты в одиночку, отделившись от своих десятков, я уловил через связь то же самое: учащённый пульс, жар в груди, закаменевшие мышцы шеи. Что-то грызло его изнутри, и я не знал что. Связь передавала эмоции, а не мысли. Впрочем, на его работе это не сказывалось.

Артиллеристы Грановского ощущались ровным напряжением, сосредоточенным и деловитым, без лишних эмоций. Люди у орудий знали своё дело.

Живая картография развернулась передо мной на плоском камне у ног: трёхмерный макет Бастиона и прилегающей местности, обновлявшийся в реальном времени. Крохотные точки дозорных перемещались по миниатюрным стенам, мерцали контуры рунной защиты, и я видел то, что невозможно было рассмотреть невооружённым глазом с любого расстояния. Грановский, получивший свой собственный доступ к аналогичному терминалу, корректировал прицел с дальней артиллерийской позиции, расположенной в четырёх километрах к северу. Одиннадцать гаубиц, выстроенных в линию за складкой местности, были готовы к залпу.

Я проверил время. Два часа ночи.

— Вячеслав, начинай, — передал я через амулет.

Прошло несколько секунд, и ночь раскололась.

Одиннадцать стволов рявкнули почти одновременно, и звук ударил в уши тяжёлой волной, прокатившейся по равнине. Далёкие вспышки озарили горизонт за спиной, и я переключился на Скальда, чтобы видеть попадания сверху.

Снаряды прочертили дуги в ночном небе и обрушились на северо-западный участок стены. Каждый из них вспыхнул на подлёте, расплескавшись голубоватыми разводами по невидимой поверхности защитных чар. Рунные контуры, вплавленные в бетон, засияли ярче, принимая удар и рассеивая кинетическую энергию. Ни один снаряд не достиг стены. Защита держала.

Я ожидал этого. Минский Бастион представлял собой задачу принципиально иного порядка, чем всё, с чем мне приходилось иметь дело прежде. В Смолевичской крепости я продавливал коллективный магический барьер живых магов. Пятьсот с лишним рыцарей, сцепивших свои дары в единый щит, были мощной преградой, но конечной. Каждый залп истощал их резервы, и рано или поздно щит проседал. Маги уставали, теряли концентрацию, перераспределяли силы, создавая бреши. Для сравнения, во время захвата Мурома мне пришлось иметь дело с древними зачарованиями стен, вплетёнными в каменную кладку столетия назад. Там защита была пассивной, мёртвой в том смысле, что за ней не стояла живая воля, и её можно было перемолоть грубой энергией, пусть и ценой времени.