Евгений Астахов – Император Пограничья 19 (страница 8)
Конвейерная линия гудела ровно, монотонно, убаюкивающе. Слесарь в замасленной спецовке, чьё имя давно стёрлось из памяти сменщиков и бригадиров, привычно скользил взглядом по цеху. Мастер торчал в курилке — перекур после обеда всегда затягивался минут на двадцать. Контролёр качества ковырялся в магофоне у дальнего стенда. Сенсор над входом, как обычно, смотрел в потолок — кто-то из своих подкрутил крепление ещё на прошлой неделе.
Идеальный момент.
Слесарь нагнулся к сумке, висевшей на крючке под верстаком, и извлёк картонную коробку из-под шурупов. Внутри, аккуратно переложенные ветошью, лежали металлические сферы размером с крупную вишню. Зелёные, с характерным травянистым отливом.
Рядом, в лотке у станка, поблёскивали другие сферы. Нефритовые, чуть темнее, с благородным глубоким тоном. Аркалиевые сердечники — по документам, каждый стоил как полугодовая зарплата слесаря. По факту — как годовая, потому что премии в этом квартале снова зажали.
«Цвет почти одинаковый, — подумал он, ссыпая нефритовые шарики в сумку. — Там, на выходном контроле, никто и не разберёт. Пока рекламация дойдёт — если вообще дойдёт — концов уже не найдёшь».
Подделки легли в лоток как родные. Слесарь даже хмыкнул от удовольствия — работа была чистая, ювелирная. За полгода он так набил руку, что мог провернуть замену за тридцать секунд, не привлекая внимания.
«Суки! Не доплачивают, а сами жируют, — думал слесарь, проталкивая лоток в приёмник сборочного станка. — Начальник смены машину себе купил, новую, с кожаным салоном. На какие шиши, спрашивается? На зарплату? Ага, конечно. Все воруют, просто у каждого свой масштаб. Он тащит вагонами, я — коробками. Справедливость, мать её».
Станок загудел, принимая очередную партию комплектующих. Механическая рука подхватила первую сферу и вставила её в корпус недособранного дрона. Слесарь проводил процесс равнодушным взглядом. Летающие штуковины выглядели как уродливые металлические осы — он понятия не имел, для чего они нужны и куда их отправляют. И знать не хотел. Меньше знаешь — крепче спишь.
К концу смены сумка приятно оттягивала плечо. Двадцать четыре сердечника — неплохой улов. Знакомый скупщик давал по восемьсот за штуку, не спрашивая лишнего. Конечно, это была лишь треть, если не четверть, от реальной цены, в этом он не сомневался, но даже так выходило почти двадцать тысяч чистыми. За одну такой коробку можно было купить крупное поместье в центре города. Он намеревался накопить такую заначку, чтобы вскоре свалить куда-нибудь подальше, когда запахнет жареным, и не работать больше ни единого дня в своей жизни.
Проходная встретила слесаря привычным скрипом турникета. Артефактное табло над входом показывало 71°F на улице — система климат-контроля барахлила третью неделю. Охранник, грузный смуглокожий мужик с обвислыми усами, поднял глаза от простенького магофона и едва заметно кивнул. Слесарь кивнул в ответ. Никаких слов, никаких лишних жестов. Не забыть отстегнуть его долю в конце недели, и этот человек делает вид, что не замечает подозрительно тяжёлых сумок.
Выйдя на вечернюю улицу, слесарь достал пачку «Lucky Punch» и безмятежно выбил сигарету. Хорошо, когда всё схвачено. Главное — не жадничать и не забывать делиться.
Инженер третий час сидел над документами, и чем глубже он погружался в цифры, тем сильнее сжимались челюсти.
Кабинет был тесным, заваленным папками и чертежами. Светокамень в настольной лампе отбрасывал конус желтоватого света на разложенные бумаги — акты приёмки, спецификации, протоколы взвешивания. За окном догорал закат, окрашивая промышленный пейзаж в багровые тона.
Инженер потёр переносицу и снова уставился на таблицу. Цифры не сходились. Не сходились настолько вопиюще, что он трижды перепроверил расчёты, прежде чем поверить собственным глазам.
Партия номер 847-К, дата выпуска 06/15/09. Триста двадцать боевых конструктов модели «Hornet Mk.II». Согласно технической документации, аркалиевое ядро каждого дрона должно составлять пятнадцать процентов от общей массы или, как минимум, 26.5 унций — это обеспечивало защиту от магического воздействия. Стандарт, прописанный в спецификации жирным шрифтом.
Фактическое содержание, судя по протоколам взвешивания и плотности материалов — полтора процента.
В десять раз меньше.
Инженер откинулся на спинку скрипучего стула и уставился в потолок. Желтоватые разводы от протечек складывались в причудливые узоры — он разглядывал их каждый вечер, когда задерживался допоздна.
«Полтора процента, — крутилось в голове. — Это даже не экономия на спичках. Это системное, целенаправленное воровство. Мастера, начальники смен, кладовщики, охрана… Цепочка тянется наверх, и я даже боюсь представить, насколько высоко».
Он попытался докладывать. Месяц назад, когда впервые заметил расхождения. Написал служебную записку, приложил расчёты, отнёс начальнику производства. Тот прочитал, побагровел и вызвал инженера на приватный разговор.
«Не лезь не в своё дело, — сказали ему тогда. — У тебя семья, долги, ребёнок в школу пойдёт. Зачем тебе проблемы? Делай свою работу и не задавай лишних вопросов».
Угроза была завёрнута в отеческую заботу, но от этого не становилась менее очевидной.
С тех пор инженер молчал. Ходил на работу, выполнял обязанности, здоровался с коллегами. И вёл записи — «на всякий случай», как он сам себе объяснял. Фотографии документов, снятые на личный магофон. Копии протоколов, вынесенные под рубашкой. Расчёты, выполненные дома, на кухонном столе, пока жена укладывала дочку спать.
Толстая папка лежала в спальне за стеллажом. Страховка на чёрный день.
«Если эти дроны когда-нибудь пойдут в бой против серьёзного мага, — подумал инженер, глядя на расплывающиеся в усталых глазах цифры, — кто-то умрёт. Защита рассчитана на определённый уровень магического давления. Полтора процента аркалия вместо пятнадцати — это как бумажный зонтик вместо бронежилета. Первое же серьёзное заклинание прожжёт корпус насквозь».
Он представил это — сотни летающих машин, разваливающихся от магического удара. Искорёженный металл, дым, беспомощно вращающиеся роторы. И где-то там, на земле, люди, которые рассчитывали на эту технику. Люди, которым обещали преимущество на поле боя.
«Но это не моя войн», — одёрнул он себя. — «Дроны уходят далеко. Какие-то разборки между местными царьками. Мне-то что до этого?»
Аргумент звучал разумно, однако не приносил облегчения.
Инженер достал магофон и сфотографировал очередную страницу отчёта. Вспышка на мгновение озарила кабинет. Он спрятал магофон, собрал документы в аккуратную стопку и потянулся к выключателю.
Папка в тайнике становилась всё толще. Когда-нибудь она может пригодиться. Или не пригодиться никогда.
Выходя из кабинета, инженер столкнулся в коридоре со слесарем из дневной смены — тот нёс подозрительно тяжёлую сумку и насвистывал что-то весёлое. Они разминулись, не обменявшись ни словом.
Каждый делал свою работу.
Глава 4
Хрустальный графин разлетелся о стену, оставив на шёлковых обоях мокрую кляксу. Павел Никитич Шереметьев тяжело опустился в кресло и уставился на разбросанные по столу бумаги — протоколы голосования, списки тех, кто обещал поддержку и не сдержал слова.
Трусы. Все до единого.
Сколько лет он строил эту систему влияния, сколько лет плёл паутину связей, раздавал взятки, собирал компромат, женил детей нужных людей на детях иных нужных людей. Ярославль при нём расцвёл — новые мануфактуры, торговые соглашения с Востоком, модернизированный речной порт на Волге. Ещё пять лет, и княжество вошло бы в тройку богатейших в Содружестве. Ещё десять — и можно было бы задуматься о расширении на юго-восток, о слабеющем Иваново-Вознесенске с его текстильными фабриками.
Всё это рассыпалось за один вечер из-за какого-то выскочки из Пограничья.
Ярославский князь провёл ладонью по седеющим вискам. В камине потрескивали поленья, бросая оранжевые отсветы на дубовые панели кабинета, на портреты предков, которых он не имел права вешать — Шереметьевы никогда не были правящей династией. Перстень с новый княжеским гербом, выгравированным по его собственному эскизу, давил на палец, как напоминание о том, что всё его величие висело на волоске.
Четыре голоса за осуждение. Жалкие четыре голоса из почти трёх десятков.
Потёмкин клялся привести за собой половину совета. Вадбольский обещал надавить на южных князей. Щербатов гарантировал, что его связи в торговых гильдиях обеспечат нужный результат. И что в итоге? Разумовская открыто поддержала Платонова, напомнив о судьбе Засекиной. Голицын объявил нейтралитет, хотя одного его слова хватило бы, чтобы переломить голосование. Даже Долгоруков, чья сестра сидела в совете Гильдии Целителей, промямлил что-то вместо решительных действий.
Шереметьев налил себе коньяка из уцелевшей бутылки. Рука дрогнула, несколько капель упали на полированное дерево. Он вспомнил, как десять лет назад вот так же дрожали его руки на клинке, пронзившем князя Засекина в ту ночь, когда всё решилось. Фёдор Святославович лежал тогда на полу собственного тронного зала, с кинжалом в спине и кровью на губах. Павел Никитич наклонился к умирающему и прошептал, что сделает с его женой и дочерью. Засекин должен был сломаться, умолять, плакать. Вместо этого он рассмеялся — хриплым, булькающим смехом, полным презрения. Смеялся над своим убийцей, словно заранее знал, что угрозы останутся пустыми словами. Этот звук до сих пор иногда снился узурпатору.