Евгений Астахов – Император Пограничья 19 (страница 39)

Терехова мысленно составляла список, чувствуя знакомое, почти успокаивающее ощущение контроля. Пусть она не могла управлять обстоятельствами, которые загнали её в этот брак, зато она могла взяться за то, что поддавалось изменению.

На следующий день Екатерина «случайно» оставила в кабинете мужа книгу. Тонкий том в кожаном переплёте назывался «Этикет и протокол при дворе: краткое руководство для государственных мужей». Она положила его на край письменного стола, под стопку карт, ровно так, чтобы корешок оставался на виду.

Безбородко книгу заметил. Он взял её, повертел в руках, прочитал название, хмыкнул и положил обратно. Не открыл. Терехова, узнав об этом от горничной, не удивилась. Лобовая атака, как она и ожидала, не сработала.

Тогда она зашла с фланга.

Через два дня к мажордому явился портной, вызванный «от имени супруги ландграфа». С собой мастер привёз образцы тканей и эскизы кроя. Мерки Екатерина передала ему заранее: она сняла их с костюма мужа, пока тот спал, прокравшись в его гардеробную с портновской лентой. Специалист показал варианты, получил одобрение, и через сутки вернулся с готовым костюмом: тёмно-графитовая шерсть с едва заметной текстурой, приталенный крой, подчёркивающий ширину плеч и скрадывающий некоторую тяжеловесность фигуры. К костюму прилагались рубашка бледно-голубого оттенка, жилет на тон темнее и галстук в тонкую серебристую полоску.

Безбородко обнаружил костюм на спинке стула в своей спальне и несколько минут стоял перед зеркалом, рассматривая его с подозрительностью сапёра, изучающего незнакомый механизм. Потом надел. Пиджак сел безупречно: не жал в плечах, не топорщился на спине, не сковывал движения. Пиромант покрутился перед зеркалом, одёрнул полы, расправил лацканы.

— В прошлом было удобнее, — проворчал он, обращаясь к своему отражению.

Прошлый костюм, впрочем, он не достал. На завтрак Безбородко спустился в новом, и Екатерина, подняв глаза от чашки, позволила себе едва заметный кивок. Маленькая победа.

Пиромант перехватил этот кивок и почувствовал лёгкое раздражение, смешанное с чем-то вроде неловкой благодарности. Он не любил, когда за него решали. Он ненавидел, когда кто-то действовал у него за спиной. Он с трудом терпел любые попытки его переделать. И всё же, глядя на своё отражение в полированной дверце буфета, не мог не признать: костюм сидел хорошо. Чертовски хорошо.

— Завтра к нам снова приедет Леонтьев с визитом вежливости, — произнесла Екатерина, намазывая масло на тост. — Позвольте мне провести первую часть беседы. Вам достаточно будет кивать и выглядеть внушительно.

Безбородко медленно опустил чашку на блюдце. Посмотрел на жену долгим, тяжёлым взглядом, от которого глупые новобранцы обычно подбирались и вытягивались по стойке «смирно».

— Нет, — сказал он.

Екатерина приподняла бровь, ожидая продолжения.

— Я — ландграф, — Безбородко подчеркнул первое слово. — Не вы. Если Леонтьев увидит, что за меня говорит жена, через неделю об этом будет знать каждый боярин в Муроме. Через месяц они перестанут приходить ко мне и начнут ходить к вам. А через полгода моё место в этом кресле станет чисто декоративным

Терехова не изменилась в лице, лишь чуть сузила глаза. Пиромант не был так глуп, как она поначалу предполагала. Грубоват, необтёсан, однако инстинктивно чуял, как устроена власть, пусть и в солдатском варианте.

Безбородко помолчал, покрутил чашку на блюдце и добавил другим тоном, ниже и тише:

— Расскажите мне, что вы знаете о Леонтьеве. Чего он хочет, чего боится, на чём его можно поймать. Говорить с ним буду я сам.

Екатерина откинулась на спинку стула и позволила себе едва заметный кивок. Это был не тот ответ, которого она ожидала. Лучше.

— Хорошо, — сказала она. — Тогда начнём с того, что Леонтьев последние восемь лет снабжал моего отца охотничьими соколами в обмен на снижение земельного налога…

Безбородко слушал, на этот раз держа нож в правой руке.

Кострома встретила пасмурным небом и запахом речной воды. Наша колонна из трёх машин миновала городские ворота, где нас уже ждал Тимур Черкасский с десятком конных охранников в новеньких мундирах с гербом города на рукавах. Ландграф выглядел так, словно обживал город не две недели, а всю жизнь: подтянутый, коротко стриженные волосы зачёсаны назад, на плечах тёмный костюм без единой лишней складки. Рядом с ним стоял Артём Стремянников, и вот финансист, в отличие от Тимура, выглядел неважно. Щетина, красные глаза, галстук съехал набок. Знакомая картина: Артём снова не спал несколько суток подряд.

Тимур пересел в мою машину, Стремянников устроился на переднем сиденье. Федот с тройкой гвардейцев занял следующий автомобиль. Колонна направилась по широкой улице в сторону центра.

— Докладывай, — бросил я, когда машина тронулась.

Черкасский заговорил сразу, не тратя времени на любезности.

— В городе спокойнее, чем я ожидал. Оппозиция почти исчезла, — констатировал он, глядя в окно на проплывающие мимо купеческие дома. — Те дворяне, что неделю назад шептались о «захватчике» и «выскочке из Пограничья», теперь стоят в очереди засвидетельствовать лояльность. Купцы, придерживавшие товар в знак протеста, выбросили его на рынок. Чиновники исполняют указы с рвением, которого не было даже при Щербатове.

Тимур повернулся ко мне, и на его скуластом лице мелькнула кривая усмешка.

— Причина одна. Все знают, что было во Владимире. «Ночь пустых кресел», сотни арестов одновременно, публичные казни. «Голос Пограничья» раструбил подробности на всё Содружество. Каждый чиновник от Мурома до Костромы прочитал о том, что случилось с интендантом Засуличем и судьёй Звенигородским. Для местных приезд аудиторов Стремянникова — не проверка, а предвестник того же самого. Каждый понимает: если во Владимире нашли хищений на 14 миллионов, то и здесь найдётся кого повесить.

— Продолжай.

— Побочный эффект, — продолжил Тимур, скрестив руки на груди. — Массовое доносительство. У меня в приёмной очередь из желающих «сообщить важные сведения». Бояре топят купцов, купцы — чиновников, чиновники — бояр. Бывшие подельники сдают друг друга наперегонки, лишь бы оказаться на стороне обвинения, а не защиты. Просто какая-то крысиная лихорадка.

Я кивнул. Я предполагал, что так будет. Страх перед неизбежным возмездием всегда работал лучше любых увещеваний. Один громкий суд с последующим жёстким наказанием даёт больше, чем сотня тайных осведомителей. Княжества будут выворачиваться наизнанку без единого выстрела, пыток и погромов. Страх повторить судьбу владимирских казнокрадов уже заставил местную систему пожирать себя изнутри.

Машина проехала мимо ряда богатых особняков. Тимур кивнул на один из них с заколоченными ставнями.

— Бывший советник Щербатова. Сбежал ночью, бросил семью. Поймали на границе с Иваново-Вознесенском, везут обратно.

Я промолчал, разглядывая заколоченные окна. Мертвецки-пустой дом с прекрасными клумбами и скособоченными в результате попытки ареста воротами выглядел как надгробие над чьей-то карьерой.

У комплекса казённых мануфактур машины остановились, выпустив нас наружу. Через минуту к нам присоединился Гальчин, дожидавшийся у входа. Бывший писарь коротко кивнул мне и Тимуру, пристроившись рядом со Стремянниковым. Артём повёл нас вдоль длинного кирпичного корпуса, на ходу излагая суть.

Лён и шерсть для мануфактур закупались по ценам вдвое выше рыночных у компании, которая существовала только на бумаге. Адрес — пустырь за городом, учредители — вымышленные лица. Разницу между реальной и бумажной ценой делили начальник мануфактуры и чиновник из Торгового приказа. Схема работала минимум три года, общая сумма хищений — около восьмидесяти тысяч рублей.

— Когда начальника вызвали на допрос, — Тимур хмыкнул, засунув ладони в карманы пиджака, — он сам принёс тетрадь с записями. Кому сколько платил, когда, за что. Сдал всех, включая «крышу» из Торгового приказа. Надеется на снисхождение.

— Записи проверили? — уточнил я.

Гальчин кивнул. Невысокий, чуть сутулый, с внимательными глазами человека, привыкшего часами сверять документы, он говорил коротко и по существу.

— Всё сходится с банковскими выписками. Чиновник арестован вчера. Есть проблема, — добавил Семён после паузы. — Около трети доносов — ложные. Сведение личных счётов. Один боярин обвинил соседа в «пособничестве Щербатову» — всё пособничество заключалось в том, что сосед обедал за соседним столом на званом ужине. Другой случай серьёзнее: купец написал донос на партнёра, приписав ему хищения, которые совершил сам. Митрофан раскусил подмену за пару часов, сверив даты и суммы. Теперь под следствием сам доносчик.

Я остановился. Обернулся к Гальчину, Стремянникову и Тимуру.

— Проверять всё, — сказал я негромко, чтобы слышали только они. — Каждый донос, каждое обвинение. Ложные доносчики ответят по закону наравне с теми, на кого доносят. Мы не Веретинский — по навету не караем. Мы расследуем и доказываем. А тот, кто решил утопить соседа чужими руками, пусть знает — сам может пойти ко дну.

Гальчин записал что-то в блокнот. Стремянников коротко кивнул. Тимур промолчал, но по его глазам я видел, что он согласен.

К волжским причалам мы доехали за десять минут. Порт жил своей шумной жизнью: грузчики катили бочки по сходням, баржи покачивались у причальных стенок, над складами кружили чайки. Стремянников вёл нас вдоль пирсов, перечисляя факты. По документам на порту числились сто сорок семь работников на жалованье. Артём указал на причал номер три — там, по спискам, должны были трудиться двадцать три грузчика. Причал стоял почти пустым, работала артель из шести человек.