Евгений Астахов – Император Пограничья 19 (страница 28)

— Ваша Светлость, — капитан сглотнул. — Мы… не ожидали вашего визита. Прикажете послать гонца в кремль?

— Не стоит, благодарю за радушный приём, — ответил я ровным тоном. — Сами доберёмся. Открывай ворота.

Капитан кивнул с явным облегчением и замахал руками своим людям. Створки распахнулись, и мы въехали в Кострому под настороженными взглядами стражников на стенах.

Город раскинулся по обоим берегам Волги, соединённым массивным каменным мостом. По численности Кострома уступала Владимиру и была примерно вдвое меньше Ярославля, однако впечатление производила солидное. Старинные купеческие особняки с лепниной соседствовали с краснокирпичными корпусами мануфактур, из труб которых поднимались дымки. Улицы лучами расходились от центральной площади, где высилась пожарная каланча, ставшая символом города.

Юрий Долгорукий основал Кострому почти девять веков назад, укрепив этот участок Волги как форпост на северо-восточных рубежах. Юрий являлся моим потомком, и осознание этого факта наполняло меня странной гордостью. Мои наследники строили города, которые стоят до сих пор. Мои наследники закладывали основы цивилизации на этих землях. Пусть империя, которую я создал, давно рассыпалась в прах, но её семена проросли повсюду.

Волга в черте города была широкой и полноводной, по ней сновали баржи, буксиры и небольшие катера. Значительная часть доходов Костромы, как я знал из отчётов, приходилась на транзитные пошлины с грузов, следующих по реке с севера на юг и обратно. Система взимания этих пошлин была устроена просто, но эффективно.

Цепной бон перегораживал судоходный участок — тяжёлые металлические звенья, натянутые между массивными каменными быками на обоих берегах. Физическое препятствие, которое невозможно обойти незамеченным. Рядом располагался досмотровый причал с таможенной будкой, где пара чиновников и один-два мага проверяли груз и документы. Для особо упрямых капитанов гидроманты создавали подводные течения и водяные стены, вынуждающие судно замедлиться и дожидаться разрешения. А если и это не помогало — патрульный катер с тремя стрелками и боевым магом быстро и доступно объяснял нарушителю правила хорошего тона.

Грубовато, признаться. Ярославль, куда более богатый и развитый, использовал иную систему. Там на каждое судно при регистрации в любом порту княжества устанавливался артефактный маячок. Магофонный диспетчер и сенсоры слежения на берегу фиксировали проход судов в автоматическом режиме. Плавучие ворота и досмотровый причал существовали скорее для проформы — большинство капитанов платили пошлину добровольно и удалённо через банковские приложения в Эфирнете, а физически останавливали только подозрительных или незарегистрированных. Призванные водные элементали патрулировали реку, направляя нарушителей к причалу, а патрульный катер с боевыми магами подключался лишь в крайних случаях.

Разница в подходах отражала разницу в ресурсах. Кострома экономила на магии, полагаясь на физические барьеры и человеческий труд. Ярославль мог позволить себе дорогие артефакты и содержание элементалей. Впрочем, обе системы работали, и это главное.

Колонна миновала текстильный квартал, где воздух был густым от запаха красителей и шерсти. Ткацкие мануфактуры Костромы славились по всему Содружеству — здешний лён и сукно ценились за качество и относительную дешевизну. Рабочие в фартуках провожали нашу процессию настороженными взглядами. Новости о смене власти уже дошли до города, однако что именно эта смена означает для простых людей, они пока не знали.

Мы поднялись по главной улице к кремлёвскому холму. Белокаменные стены, сложенные из местного известняка, выглядели внушительно, хотя и уступали владимирским по высоте и толщине. Башни с шатровыми крышами, бойницы, окованные железом ворота — всё это помнило времена, когда городу приходилось отбиваться от набегов и осад.

Успенский собор с его шестью позолоченными главами возвышался над крепостью, а рядом Богоявленский собор раскинулся приземистой громадой с той самой колокольней, что служила ориентиром для волжских судов. Когда-то, века назад, здесь короновали местных князей и хоронили их в родовых усыпальницах. Теперь эти традиции прервутся — Кострома перестанет быть самостоятельным княжеством.

Машина остановилась у главных ворот кремля. Стражники в форме костромской дружины смотрели на нас с плохо скрываемой тревогой. Они догадывались, кто именно приехал и зачем.

Тимур вышел первым, оглядывая крепостные стены с выражением человека, который пытается осознать масштаб происходящего. Его будущие владения. Его ответственность. Его шанс построить нечто новое взамен того, что род Черкасских потерял поколения назад.

Я выбрался следом, разминая затёкшие от долгой дороги ноги. Гвардейцы уже выстраивались за нашими спинами, молчаливые и собранные. Маги держались чуть поодаль, готовые к любым неожиданностям.

Белокаменный кремль Костромы ждал нового хозяина.

Княжеские покои встретили нас суетой, которой я никак не ожидал. Слуги сновали по коридорам с сундуками и корзинами, кто-то тащил свёрнутые ковры, кто-то — стопки постельного белья. Из глубины дворца доносились приглушённые голоса и стук передвигаемой мебели.

Я переглянулся с Тимуром и положил руку на эфес Фимбулвинтера. Щербатовы не покинули дворец, вопреки моему недвусмысленному предупреждению. Либо они глупее, чем я думал, либо готовят какую-то каверзу.

Федот, шедший впереди с четвёркой гвардейцев, остановился у двустворчатых дверей в парадную залу. За ними слышались голоса — много голосов, включая детские.

— Ваша Светлость, — он обернулся ко мне, — похоже, вся семья внутри.

— Слышу, — я кивнул. — Открывай.

Двери распахнулись, и я шагнул в залу, готовый к чему угодно — от покушения до истерики.

Действительность оказалась куда прозаичнее. Посреди комнаты громоздились открытые сундуки, доверху набитые одеждой, книгами, какими-то безделушками. Вдоль стен стояли перевязанные верёвками тюки. Двое мужчин средних лет — один чуть за тридцать пять, другой ближе к сорока пяти — руководили слугами, указывая, что куда нести. Их жёны, нарядные даже в дорожных платьях, присматривали за детьми разных возрастов — от совсем малышей до подростков и даже старше. В кресле у окна сидела пожилая женщина с седыми волосами, убранными под чёрный вдовий платок.

При моём появлении всё замерло. Слуги застыли с поклажей в руках, дети прижались к матерям, мужчины выпрямились, инстинктивно заслоняя собой семью.

Старшая Щербатова поднялась из кресла — медленно, с достоинством, которое давалось ей явным усилием. Вблизи я разглядел следы слёз на её щеках и тёмные круги под глазами. Эта женщина недавно потеряла мужа, и горе ещё не отпустило её.

— Ваша Светлость, — она склонила голову, и голос её был тихим, почти робким. — Простите, что мы ещё здесь. Мы собираем вещи и уедем до вечера, как вы и велели.

Напряжение в моих плечах слегка отпустило. Не заговор — просто семья, которая паковала нажитое за годы добро. Я окинул взглядом комнату: ничего ценного из дворцовой обстановки в сундуках не было, только личные вещи.

— Мы хотели дождаться вас, — продолжила вдова, сцепив руки перед собой. — Чтобы вы знали: между нашими семьями нет вражды. Мой муж… — она запнулась, справляясь с собой, — мой муж сделал свой выбор. Мы за него не в ответе.

Старший сын — тот, что ближе к сорока пяти, с заметной проседью в тёмных волосах — шагнул вперёд.

— Мой отец действовал по собственному разумению, — произнёс он ровным голосом, хотя желваки на его скулах выдавали внутреннее напряжение. — Мы с братом советовали ему не вступать в этот союз. Он не послушал.

Младший брат кивнул, подтверждая слова старшего. Их жёны молчали, прижимая к себе детей.

Я уже открыл рот, чтобы ответить, когда из-за спины одной из женщин выступил подросток лет четырнадцати — долговязый, нескладный, с пробивающимся пушком над верхней губой и горящими глазами.

— Я не забуду! — выпалил он, выпятив тощую грудь. — Вы убили моего деда! Я вырасту и отомщу!

Договорить он не успел. Мать, та самая женщина, за спиной которой он прятался, развернулась с быстротой кобры и отвесила ему такой подзатыльник, что у мальчишки лязгнули зубы.

— Дурья башка! — рявкнула она, хватая сына за ухо. — Раньше победители род врага вырезали до последнего младенца. Слышал о таком? Дед твой никого не слушал, полез на рожон, чуть семью под монастырь не подвёл. И ты туда же, остолоп?

— Ну ма-а-ам! — взвыл подросток, пытаясь вырваться. — Больно же!

— Больно ему! А когда геройствовал, не больно было? — Она потащила его к двери, продолжая отчитывать. — Вот скажи спасибо, что князь — человек милосердный, а не я на его месте! Я бы тебя первого…

Дверь за ними захлопнулась, но приглушённый голос женщины ещё некоторое время доносился из коридора, перемежаясь жалобным «Ну ма-а-ам!».

Младший из братьев Щербатовых закрыл лицо рукой и пробормотал:

— Племянничек, чтоб его…

Старший только вздохнул с видом человека, давно смирившегося с неизбежным.

Вдова, вопреки ожиданиям, не побледнела и не бросилась извиняться. Она лишь устало покачала головой.

— Весь в деда, — констатировала она с ноткой обречённости. — Такой же… порывистый.

Я позволил себе усмешку.