Евгений Астахов – Император Пограничья 19 (страница 27)

Я умолчал о своих резонах против традиционного вассалитета. Черкасскому не обязательно знать, что я опасаюсь превращения пожалованных князей в независимых правителей через поколение-другое. Он получил достаточно информации, чтобы принять решение.

К слову, изначально я планировал пожаловать Степану Безбородко титул барона за управление Муромом. Однако, поразмыслив, пришёл к выводу, что такой шаг создаст ненужную путаницу. Если наместник Костромы станет ландграфом, то и наместник Мурома должен носить аналогичный титул. Единообразие в системе управления — залог порядка.

Тимур молчал, переваривая услышанное. Я видел, как меняется выражение его лица — от настороженного интереса к пониманию, от понимания к осознанию открывающихся возможностей. Его глаза, обычно задумчивые и невозмутимые, заблестели.

— Ваша Светлость, — произнёс он наконец, и голос его слегка дрогнул, — если я правильно понимаю… Ландграф — это титул, равный графскому?

— Чуть выше, — уточнил я. — Ландграф стоит между графом и герцогом в европейской иерархии.

Черкасский медленно выдохнул. Его руки, лежавшие на коленях, сжались в кулаки, а потом разжались.

— Тогда… — он запнулся, подбирая слова. — Тогда между мной и Полиной не будет мезальянса. Я стану ей ровней.

Вот оно. Главное, что его волновало. Не власть над Костромой, не административные полномочия, а возможность просить руки любимой женщины, не чувствуя себя нищим просителем.

— Именно так, — подтвердил я.

Тимур поднял на меня взгляд, и впервые за всё утро я увидел в его глазах что-то похожее на открытую эмоцию.

— Прохор Игнатьевич, — произнёс он тихо, — я каждый день благодарю судьбу за ту ночь в Угрюмихе. За ночь, когда вы поймали меня при попытке украсть вашу глефу.

Я поднял бровь.

— Если бы мне тогда удалось уйти незамеченным… — он покачал головой, не договорив.

Я и сам прекрасно помнил ту ночь. Тогда мне подвернулась возможность обзавестись двойным агентом в стане врага. Кто мог знать, что эта случайность приведёт к настоящей преданности?

— Вы связали меня клятвой, — продолжал Тимур без тени горечи, — и тогда мне казалось, что моя жизнь на этом закончится. Что меня вот-вот раскроют, и я умру… Умру плохо. Где-нибудь в глухом штреке Демидовых с переломанными конечностями. А в итоге вы дали мне больше, чем я мог мечтать. Место среди достойных людей. Цель, за которую не стыдно сражаться. И теперь — титул, который позволит мне жениться на женщине, которую я люблю.

Я позволил себе улыбку.

— То ли ещё будет, Тимур. Держись меня и не пропадёшь.

Простые слова, однако я вкладывал в них вполне конкретный смысл. Империя, которую я строил, нуждалась в верных людях. Не в льстецах и карьеристах, а в тех, кто разделял мои ценности и готов был идти за мной до конца. Черкасский доказал свою преданность делом — от Гона Бездушных до штурма Алтынкалы. Теперь пришло время вознаградить его по заслугам.

— Так ты принимаешь моё предложение? — спросил я, хотя ответ читался на его лице.

— Принимаю, — пиромант склонил голову в коротком поклоне. — С благодарностью и готовностью служить.

Я поднялся из-за стола и подошёл к окну. Утренний Ярославль просыпался под моим взглядом — дымки из труб, первые прохожие на улицах, отблески солнца на куполах церквей.

— Отлично. В таком случае, — обернулся я к собеседнику, — предлагаю не откладывать дело в долгий ящик. Навестим Кострому и посмотрим на твои будущие владения. Семейство Щербатовых уже получило моё послание и, надеюсь, внемлет голосу разума.

Тимур вскочил на ноги с такой готовностью, что я едва сдержал усмешку. Выражение его лица напомнило мне боевого коня, услышавшего звук походной трубы. Пиромант бил копытом, не в силах дождаться момента, когда сможет увидеть земли, которыми ему предстояло править.

— Когда выезжаем, Прохор Игнатьевич?

— Через час. Собирайся.

Черкасский коротко кивнул и направился к двери, однако на пороге обернулся.

— Спасибо…

Я молча кивнул в ответ. Слова благодарности были приятны, однако куда важнее будут дела. Посмотрим, как новоиспечённый ландграф справится с управлением целым княжеством.

Колонна из шести машин выехала из Ярославля через час после завтрака. Впереди шёл бронированный внедорожник с усиленным бампером, за ним — два крытых грузовика с гвардейцами, затем легковой автомобиль, в котором ехал я вместе с Тимуром, и замыкали колонну ещё два грузовика с магами и остатком охраны. Всего чуть больше ста человек — достаточно, чтобы произвести впечатление, и недостаточно, чтобы местные жители попрятались по домам от страха.

Часть из этих людей, около дюжины, останется потом с Черкасским. Муром радушно нового ландграфа не встретит — он чужак, ставленник завоевателя, человек, которому местные бояре и чиновники точно не рады. Остатки бывшей гвардии Терехова присягнули мне, но присяга — это слова, а не гарантия верности. Тимуру понадобится время, чтобы разобраться, кому из местных можно доверять, а кому нельзя. До тех пор верные люди — единственная гарантия, что его не зарежут в первую же ночь. Без них отправить Черкасского в Муром было бы всё равно что забросить ведро требухи в воду к пираньям — результат предсказуем.

Июньское солнце припекало нещадно, заставляя водителя опустить стёкла до упора. Тёплый ветер врывался в салон, трепал волосы и приносил запахи полевых трав, грунтовки и чего-то ещё — терпкого, лесного. Дорога петляла между перелесками и полями, то ныряя в тень вековых дубов, то выскакивая на залитые светом просторы. Местами машину столь сильно потряхивало на колдобинах, что после особенно жёсткого удара, от которого лязгнули зубы, я не выдержал и сформировал вокруг автомобиля тонкое выравнивающее поле — геомантия позволяла заранее сглаживать неровности почвы.

Тряска прекратилась мгновенно. Машина заскользила по разбитой дороге так плавно, словно ехала по зеркальному льду.

— Так можно было? — водитель обернулся с выражением праведного возмущения. — Ваша Светлость, мы ж полчаса уже трясёмся!

— Надеялся, что дорога станет лучше.

— Она не станет, — мрачно заверил Тимур. — Щербатов не ремонтировал тракты принципиально. Считал, что разбитые дороги затруднят путь возможному агрессору.

Я хмыкнул. Пускай, завоевательных войн не было много лет, страх правителей потерять насиженное место никуда не делся.

— Как видишь, не затруднили.

— И сколько это стоит энергии?

— Для меня — ничего существенного.

Привилегия Архимагистра — тратить на бытовые удобства столько капель, сколько иной Подмастерье копит неделю.

— Возвращаясь к нашему разговору, между всеми захваченными городами будут построены нормальные дороги, а не эти разбитые распутья.

— Купцы на вас молиться начнут, — со знанием дела прокомментировал пиромант.

На протяжении всей дороги Тимур сидел рядом, погружённый в свои мысли. Время от времени он касался пальцами аккуратно зачёсанных волос — жест, выдающий волнение, которое пиромант старательно скрывал за маской невозмутимости.

Я понимал его состояние: вскоре он увидит землю, которой ему предстоит править. Для человека, ещё полтора года назад выполнявшего сомнительные поручения ради куска хлеба, это был головокружительный поворот судьбы.

Примерно на середине пути головная машина резко вильнула влево, и до нас донёсся глухой удар. Потом ещё один. Водитель чертыхнулся, сбавляя скорость.

— Трухляки на дороге, — пояснил он, оглядываясь на меня через зеркало заднего вида. — Двое было. Справились.

Я кивнул. Бездушные никуда не делись — война с ними продолжалась, несмотря на все наши победы. Низшие твари, ещё не прошедшие трансформацию, были не слишком опасны для бронированной техники, однако само их присутствие на дороге между двумя крупными городами говорило о многом. При Щербатове патрулирование приграничных территорий явно оставляло желать лучшего. Нужно будет переносить нашу с Огневым систему патрулей на все завоёванные земли.

Кострома показалась на горизонте за час до полудня. Сперва я увидел блеск позолоченных куполов, горящих на солнце подобно маленьким светилам, затем — белокаменные стены кремля, возвышающегося над городом на холме у слияния двух рек — Волги и Костромы. Шесть золотых глав Успенского собора и стройная шестидесятичетырёхметровая колокольня Богоявленского собора служили ориентирами для путников и речных судов. В ясную погоду, говорят, с её вершины можно разглядеть даже Ярославль.

Высокие крепостные стены опоясывали город по периметру. Кладка местами потемнела от времени, местами была подновлена свежими блоками, выделявшимися на общем фоне. Башни с узкими бойницами и шатровыми крышами стояли через равные промежутки, контролируя подступы к городу.

У главных ворот нас заметили издалека. Я видел, как на стенах засуетились фигурки пограничников, как кто-то побежал вниз по лестнице, как створки ворот, уже наполовину прикрытые, замерли в нерешительности. Шесть машин с вооружёнными людьми — достаточный повод для беспокойства, особенно когда законный князь мёртв.

Колонна остановилась в двадцати шагах от ворот. Из караульной будки выскочил офицер — молодой капитан с нервным лицом и рукой на кобуре. Он приблизился к головной машине, заглянул внутрь, и я увидел, как кровь отхлынула от его щёк.

Через миг он уже стоял у моего окна, вытянувшись по стойке смирно.