Евгений Астахов – Император Пограничья 19 (страница 18)

Она искала Шереметьева. Я знал это, даже не спрашивая. Десять лет ненависти и ожидания, и вот наконец вражеская ставка, где убийца её отца должен был находиться рядом со своим союзником.

Ярослава нашла шатёр с ярославскими знамёнами и золотыми кистями на углах. Теперь эти знамёна валялись в грязи, затоптанные сапогами бегущих солдат. Внутри шатра обнаружился только беспорядок — опрокинутый стол, разбросанные карты, походный сундук с выломанным замком.

Пусто.

Я подошёл к ней в тот момент, когда она допрашивала пленного, которого ей приволокли её ребята. Немолодой майор с разбитым лицом и грязным мундиром стоял на коленях перед княжной, а она держала его магией в воздухе, приподняв так, что носки его сапог едва касались земли.

— Где Шереметьев⁈ — голос Ярославы звенел холодной яростью.

Майор заикался, глаза его бегали из стороны в сторону, ища спасения там, где его не было:

— У-ушёл… когда дроны начали падать… забрал личную охрану, человек двадцать… на север, к Ярославлю… сказал, что нужно организовать оборону города…

Ярослава усилием мысли отшвырнула его так, что офицер полетел в грязь, перевернулся и остался лежать, не решаясь подняться. Княжна смотрела на него сверху вниз, и в её глазах я видел чистую незамутнённую ярость.

— Трус, — процедила она сквозь зубы. — Грёбаный трус! Снова сбежал, бросив своих.

Она развернулась и пошла ко мне. Грязь хлюпала под её сапогами, ветер трепал выбившиеся из-под шлема пряди волос, а лицо было таким, словно она только что проиграла сражение, а не выиграла его.

— Ушёл, — бросила она коротко.

Я кивнул, убирая Фимбулвинтер в ножны. Клинок скользнул в кожаное нутро с тихим шелестом, оставив за собой последний завиток морозного тумана.

— Ничего, — произнёс я спокойно. — Догоним. Ведь мы знаем, куда он бежит.

Ярослава посмотрела на меня — долгим, тяжёлым взглядом. В её глазах читалось столько всего: и благодарность за понимание, и злость на ускользнувшую добычу, и усталость от войны, которая тянулась для неё уже слишком долго. Она ничего не сказала, только тяжело вздохнула и кивнула и отвернулась, глядя на север — туда, где за горизонтом лежал Ярославль.

Вокруг нас разворачивалась картина массовой капитуляции. Костромичи и ярославцы бросали оружие тысячами — винтовки, сабли, пистолеты сыпались на землю непрерывным металлическим дождём. Владимирские солдаты собирали пленных в колонны, разоружали, перевязывали раненых и вели в тыл, где уже работали полевые лазареты. Маги-целители метались между носилками, расходуя резервы на самых тяжёлых.

Никаких расправ. Я отдал чёткий приказ ещё до начала сражения, и мои люди выполняли его неукоснительно.

Проходя мимо группы пленных, я заметил молодого солдата — совсем мальчишку, лет восемнадцати, не больше. Он стоял на коленях с руками за головой, вокруг него — ещё сотня таких же. Грязные лица, пустые глаза, дрожащие от холода и страха руки.

Владимирский сержант, немолодой, с седыми усами и свежим рваным шрамом через всю щёку, собирал оружие в кучу, методично обходя пленных.

— Повезло тебе, парень, — бросил он молодому солдату, забирая у него автомат. — Князь Платонов пленных не казнит. Отсидишь в лагере, пока война не кончится, потом домой отпустят.

Солдат поднял на него пустые глаза:

— Дома меня повесят. За дезертирство. Я бежал, когда этот… дракон…

Голос его сорвался. Я видел, как его плечи затряслись. Сержант пожал плечами с равнодушием человека, повидавшего в жизни много всякого:

— Поверь мне, уже завтра там некому будет вешать. А коли хочешь, оставайся. У нас работы хватает. Руки есть, голова на плечах — сгодишься.

Солдат моргнул, не веря услышанному. В его глазах промелькнуло что-то — искра надежды там, где минуту назад была только пустота.

Я прошёл мимо, не задерживаясь. Таких разговоров сегодня будут сотни. Люди, сломленные войной, потерявшие всё — и получившие шанс начать заново. Не все воспользуются им. Многие вернутся домой, к семьям, к прежней жизни. Это их право. Те, кто останутся, станут частью того, что я строю.

Буйносов нашёл меня через полчаса, когда я осматривал захваченные артиллерийские позиции. Генерал выглядел утомлённым, но довольным, как человек, честно заработавшего свою победу.

— Предварительные итоги, Прохор Игнатьевич, — доложил он. — Около трёх тысяч убитых у противника. Более двух тысяч пленных, считаем до сих пор. Остальные рассеяны или бежали, многих ещё ловят по окрестностям.

Я кивнул, глядя на цифры.

— Наши потери?

— Около шестисот человек убитыми и ранеными. Точнее скажу к вечеру, когда медики закончат сортировку.

— Трофеи?

— Вся техника противника уничтожена или захвачена. Четыре орудия в рабочем состоянии, ещё семь требуют ремонта, остальное в утиль. Боеприпасы, снаряжение, обоз — всё наше.

Буйносов помолчал, потом добавил с мрачным удовлетворением:

— Знамёна обоих княжеств — в грязи под ногами наших солдат. Щербатов, как я слышал, мёртв вашими стараниями.

— А Шереметьев сбежал, — закончил я за него.

Генерал поморщился:

— Да, видимо, сразу понял, куда ветер дует.

Я посмотрел на север, туда же, куда недавно смотрела Ярослава. Павел Никитич скакал к своей столице, надеясь укрыться за городскими стенами. Надеясь, что древние укрепления защитят его от моего гнева.

Он ошибался.

— Готовьте армию к маршу, — приказал я Буйносову. — Раненых — в тыл, пленных — под конвой. Выступаем на рассвете.

Генерал козырнул и ушёл отдавать распоряжения. Я остался стоять на холме, глядя на поле боя, где ещё дымились воронки от взрывов и догорали обломки сбитых дронов.

Победа. Настоящая, полная, сокрушительная победа. Объединённая армия двух княжеств разбита за один день, их козырь превращён в груды бесполезного металла, один князь мёртв, второй бежит.

Война ещё не закончена. Шереметьев жив, Ярославль не взят, а где-то в тени прячется тот, кто стоит за всем этим — человек, снабдивший моих врагов невозможным оружием.

Ничего. Одного за другим. Шаг за шагом.

Глава 8

Армия двигалась на север неторопливым маршем, растянувшись по дороге, как огромная змея. Пехота ехала конными колоннами по три, артиллерия грохотала колёсами где-то позади, а разъезды прочёсывали придорожные рощи. После вчерашней победы люди выглядели уставшими, однако в их движениях читалась уверенность победителей, знающих, что самое страшное позади.

Мы с Ярославой двигались чуть впереди основной колонны, отделившись от свиты на несколько десятков шагов. Достаточно далеко, чтобы разговаривать без лишних ушей, и достаточно близко, чтобы гвардейцы Федота могли прикрыть нас в случае засады. Впрочем, засад я не ожидал — разведка докладывала, что дорога чиста на много километров вперёд, а остатки вражеской армии разбегались кто куда, не помышляя о сопротивлении.

Летнее солнце припекало спину, воздух пах нагретой травой и дорожной пылью. Хороший день для верховой прогулки, если забыть о том, что впереди нас ждал город, который до сих пор принадлежал врагу.

Ярослава долго молчала, глядя куда-то вперёд, на зелёные холмы и перелески, расстилавшиеся до самого горизонта. Её медно-рыжие волосы, заплетённые в тугую боевую косу, отливали на солнце красной бронзой. Шрам через левую бровь казался совсем светлым на загорелом лице.

— Я обещала вернуться, — произнесла она негромко, не поворачивая головы. — Десять лет назад, когда мы с матерью бежали из города среди ночи. Сказала себе: я вернусь. Заберу то, что принадлежит мне по праву.

Она помолчала, и я не стал нарушать тишину, позволяя ей договорить.

— Всё это стало возможно только благодаря тебе, Прохор. — Ярослава наконец повернулась ко мне, и в её глазах я увидел странную смесь благодарности и чего-то ещё, чему не сразу подобрал название. — Без твоей армии, без твоей силы я бы провела остаток жизни, выполняя контракт за контрактом, мечтая о мести, которая никогда бы не свершилась.

Я протянул руку и коснулся её ладони, лежавшей на луке седла. Короткое, почти мимолётное прикосновение — большего на глазах у войска позволить себе было нельзя.

— Я дал тебе силу добраться до цели. Ты не дрогнула, когда пришло время ею воспользоваться. Большинство всю жизнь ждут удобного момента и умирают в ожидании.

Лёгкий румянец коснулся её щёк, и Ярослава поспешно отвернулась, делая вид, что разглядывает придорожные кусты. Я усмехнулся про себя — эта женщина могла без тени страха идти на строй врагов, могла командовать сотнями закалённых бойцов, а от простого комплимента краснела как девчонка.

— Город сдастся без боя, — сказал я, меняя тему на более практичную. — Шереметьев потерял армию, потерял союзника. Щербатов мёртв, полки разбиты, пленены или рассеяны по всей округе. У него ничего не осталось, кроме городских стен и горстки телохранителей.

Ярослава покачала головой, и в её голосе зазвенела сталь:

— Мне не нужен город. Мне нужен он.

— Это в тебе говорит ненависть, — заметил я спокойно. — Понимаю, не осуждаю. Сам достаточно повидал врагов, которых хотел убить собственными руками. Со смертью Шереметьева она насытится, и настанет время подумать о будущем. Давай сделаем это сейчас, пока дорога позволяет.

Она бросила на меня острый взгляд, словно проверяя, не насмехаюсь ли я над её чувствами. Убедившись в моей серьёзности, кивнула.