Евгений Астахов – Император Пограничья 18 (страница 41)

«Крысы бегут с корабля, — мысленно прокомментировал Скальд, кружа над хаосом. — Занятное зрелище».

Занятное — не то слово. Тысячу лет назад я видел подобное не раз: армии, которые держались, пока верили в победу, и рассыпавшиеся в прах при первых признаках поражения. Боярские дружины никогда не славились стойкостью — слишком привыкли к дворцовым интригам, где всегда можно договориться или откупиться. Настоящая война оказалась для них слишком жестокой наставницей.

Совсем иначе держался центр.

Янычары отступали, прикрывая друг друга огнём, и каждый их залп находил цель. Их ага, невысокий жилистый мужчина лет сорока с рано поседевшей бородой, командовал хриплым голосом, перекрывающим грохот выстрелов. Железная дисциплина, вбитая годами муштры, превращала османских наёмников в отлаженную машину войны. Они не бежали, не паниковали — просто методично отходили, огрызаясь свинцом и сталью.

На других участках мы давили противника почти без сопротивления, но здесь всё было иначе. Профессионалы против профессионалов — и пусть исход не вызывал сомнений, янычары не собирались умирать дёшево. Именно в центре мы потеряли большую часть убитых за весь день, хотя и эти потери оставались в пределах допустимого. Янычары знали своё дело слишком хорошо, чтобы позволить нам просто смять их позиции.

Крестовский возглавил удар по центру лично. Я видел, как трёхметровая фигура метаморфа врезалась в янычарские ряды, сминая позиции наёмников грубой силой. Костяная броня отражала пули, когти рвали плоть и металл с одинаковой лёгкостью. Гвардейцы следовали за ним, вбивая клин в построение османов.

Янычары гибли, однако не бежали. Около четырёхсот из шестисот пятидесяти были убиты прямо на позициях, до последнего отстреливаясь и сражаясь клинками в рукопашной. Профессионалы, достойные уважения, даже если они служили моему врагу. Я мысленно отдал им должное — такие воины не рождаются каждый день.

На левом фланге афганские командиры оказались разумнее муромских бояр. Увидев крах центра и правого фланга, они приняли решение отходить. Стрелки прикрывали друг друга, отступая к лесу короткими перебежками, и я приказал не преследовать их слишком глубоко — незачем терять людей в погоне за уходящим врагом. Афганцы потеряли около сотни человек, остальные растворились между деревьями, унося с собой свои длинные винтовки и горькое понимание, что эта война закончилась не в их пользу. Теперь им предстояло неделями добираться до ближайшего Бастиона в надежде купить билет на портал обратно на восток.

Хавасы к настоящему моменту представляли собой жалкое зрелище. Арабеска, порталы, телепортация дели — всё это выпило их досуха. Я видел глазами Скальда, как пятая часть восточных магов, собравшись в круг, активировала последнюю арабеску и исчезла во вспышке нефритового света. Остальные оказались слишком истощены даже для этого — их взяли в плен или убили на месте, тех, кто пытался сопротивляться. Около десяти хавасов сдались, чинно опустившись на колени с равнодушными глазами людей, сделавших свою работу хорошо, и оттого не имеющих причин для сожалений.

Через полчаса битва завершилась.

Я стоял посреди поля, усеянного телами и обломками техники, и принимал доклады от офицеров. Цифры потерь складывались в голове, формируя общую картину.

Мы потеряли около двухсот восьмидесяти человек убитыми. Более четырёхсот раненых уже поступили в полевой госпиталь, развёрнутый целителями в тылу, — среди них Михаил и Евсей из моей личной охраны, молодой Юшков с сабельной раной плеча, Морозов с контузией. БТРы и БМП пострадали от ржавчины и требовали серьёзного ремонта, однако артиллерия Грановского сохранилась полностью, а стрелковое оружие я восстановил ещё в начале боя.

Потери противника выглядели куда внушительнее. Около тысячи убитых — четыреста янычар, сотня афганцев, сотня туркменов, сотня дели, остальные муромские солдаты и ополченцы. Более восьмисот раненых. Около тысячи двухсот пленных, в основном муромские солдаты и те янычары, которых удалось взять живыми. Почти вся вражеская артиллерия уничтожена Скальдом, хотя пять гаубиц мы захватили в рабочем состоянии — пригодятся. Туркмены рассеялись по округе, боярские дружины разбежались кто куда.

Армия Терехова перестала существовать. Городские стены ещё держались, однако защищать их было практически некому.

— Ваша Светлость, — Ермаков подошёл, ведя за собой человека со связанными руками, — пленный боярин. Сам сдался, просит аудиенции.

Я окинул взглядом пленника. Мужчина лет сорока, дородный, с бегающими глазами и дрожащими губами. Богатый Реликтовый нагрудник забрызган грязью, на груди тускло поблёскивал фамильный герб — три сокола на синем поле. Кто-то из муромской знати, судя по качеству экипировки.

— Имя? — коротко спросил я.

— Боярин Лукьян Семёнович Овчинников, — голос пленника дрогнул, — второй советник князя Терехова по хозяйственным делам.

— Второй советник, — повторил я без выражения. — И что же второй советник делал на поле боя вместо того, чтобы считать зерно в амбарах?

Овчинников облизнул пересохшие губы:

— Его Светлость… князь Терехов приказал всем боярам явиться с дружинами. Я не мог отказаться.

— Мог, — возразил я, — просто не посмел. Где сейчас Терехов?

Боярин замялся, и я почувствовал, как его страх борется с остатками лояльности. Страх победил — всегда побеждает у людей такого сорта.

— В городе, — выдохнул он. — Во дворце. Он… он не выезжал из Мурома с самого начала кампании. Командовал через фельдъегерей и звонки.

Трус, прячущийся за стенами, пока другие умирают за него. Впрочем, я и не ожидал иного от человека, который ставит опыты на беспомощных, похищает детей и нанимает убийц.

— Сколько людей осталось в гарнизоне?

— Не больше трёхсот, — Овчинников торопливо закивал, чувствуя возможность выслужиться. — Городская стража да остатки личной гвардии. Терехов отправил почти всех сюда…

Я жестом прервал его словоизлияния. Информация была полезной, однако чутьё подсказывало, что боярин говорит далеко не всё. Такие люди всегда придерживают козыри, надеясь выторговать лучшие условия.

— Дима, оставь нас.

Гвардеец молча отступил на несколько шагов, не выпуская пленника из виду. Я сосредоточился, позволяя силе Императорской воли наполнить мой голос — не приказом, но давлением, которое размягчает волю и развязывает языки.

— Посмотри на меня, боярин.

Овчинников поднял глаза, и я увидел, как его зрачки расширились, встретившись с моим взглядом. Сопротивляться он даже не пытался — слишком слаб духом, слишком напуган.

— Теперь расскажи мне правду. Всю правду о том, что происходит в Муроме.

Слова полились из него, будто вода сквозь прорванную плотину.

— Терехов… — боярин судорожно сглотнул, — когда я видел его в последний раз, три дня назад, он был в истерике. Кричал на слуг, швырял вещи. Требовал, чтобы хавасы гарантировали победу, а те только разводили руками и бормотали про волю Всевышнего.

— Продолжай.

— Часть бояр… — Овчинников понизил голос, словно опасаясь, что его услышат мёртвые, — мы обсуждали между собой. Многие были готовы сдать Терехова. Выдать его вам в обмен на пощаду. Князь давно потерял наше доверие — эта война была безумием с самого начала.

— Почему не сдали?

— Боялись, — признался боярин. — Боялись, что вы не примете, что накажете всех без разбора. Боялись наёмников — Терехов пригрозил, что прикажет янычарам вырезать семьи тех, кто предаст его. Мы боялись… всего.

Я кивнул, побуждая его продолжать.

— А наёмники? Что с ними?

— Требовали остаток платы авансом, — Овчинников скривился, вспоминая. — Ещё до начала похода. Их командиры прямо заявили Терехову, что не верят в оплату после войны. Сказали, что либо золото сейчас, либо они уходят.

Я позволил себе хищную усмешку:

— Как угадали.

Овчинников вздрогнул от моего тона, однако остановиться уже не мог — Императорская воля требовала полной откровенности.

— Терехов заплатил. Опустошил казну, занял у ростовщиков под грабительские проценты, даже заложил родовые драгоценности. Город обескровлен, цены на хлеб выросли втрое.

— Оборона? — коротко спросил я.

— Город готовится к осаде, но… — боярин замялся, подбирая слова, — моральный дух низкий. Стражники не хотят умирать за князя, который задерживает им жалованье. Горожане ропщут. А иностранцы и местные ненавидят друг друга — дели презирают муромских солдат, называют их трусами и слабаками, те в ответ плюют им в спину и мечтают перерезать глотки.

Картина складывалась яснее некуда. Город, разорённый собственным правителем, армия, состоящая из людей, которые друг друга терпеть не могут, казна пуста, а защитники мечтают о чём угодно, кроме защиты.

Хотя бы раз мне может достаться финансово-благополучная территория?..

Я ослабил давление, позволяя Овчинникову прийти в себя. Боярин заморгал, словно очнувшись от транса, и уставился на меня со смесью ужаса и благоговения.

— У тебя есть выбор, Твоё Благородие, — произнёс я, чеканя каждое слово. — Первый путь: помочь мне закончить эту войну быстро, с минимальной кровью. Второй путь: сгнить в плену, пока я буду брать Муром штурмом и разбираться с последствиями.

Овчинников облизнул губы:

— Что… что я должен сделать?

— Передать послание муромским боярам. Тем, кто сдастся добровольно — пощада и сохранение владений. Их земли, их титулы, их семьи останутся в неприкосновенности. Тем, кто продолжит сопротивляться — суд. Со всеми вытекающими последствиями.