Евгений Астахов – Император Пограничья 18 (страница 34)

Четвёртый погиб нелепо — осколок от взорвавшейся гранаты достал его в момент между прыжками, когда личная защита была неактивна.

— Не преследовать глубоко, — приказал я по амулету. — Возможны новые сюрпризы. Закрепиться на позициях.

И тут же отдал второй приказ:

— Грановский, артиллерии — залп по отступающим. В момент отхода хавасы не смогут перехватить снаряды.

Шесть орудий рявкнули в темнеющее небо. На этот раз порталы не вспыхнули — оставшиеся хавасы были заняты эвакуацией, а не защитой арьергарда, да и, готов поспорить, без расчерченных на земле арабесок, такие фокусы им не по зубам. Снаряды перепахали лес в направлении отступления, и по крикам в темноте я понял, что хотя бы часть из них нашла цель.

Вскоре застава была взята.

Ленский подошёл ко мне с докладом, когда на позициях ещё дымились воронки от гранат.

— Потери, полковник?

— Сорок три убитых, семьдесят шесть раненых, — жилистый офицер сверился с записями в блокноте. — Два мага в глубоком истощении, целители ими занимаются. Один БТР повреждён — ходовая, но ремонтопригоден.

Хорошо, что я позаботился об этом заранее, закупив в Москве не только технику, но и запчасти вместе с нанятыми механиками.

— Противник?

— Сто тридцать восемь янычар убиты, тридцать четыре взяты в плен — в основном раненые и те, кто прикрывал отход. Четверо хавасов убиты. Муромцев около двухсот семидесяти убитых, сто сорок пленных. Остальные разбежались.

Я кивнул. Соотношение потерь приемлемое, учитывая укреплённые позиции и магическую защиту противника.

— Хорошая работа, полковник. Организуйте допрос пленных.

Муромские солдаты кололись быстро, как тонкая ореховая скорлупа. Страх развязывал языки лучше любых пыток.

Сержант с перевязанной головой, из тех, кого взяли при бегстве, рассказывал торопливо, глотая слова:

— Основные силы князя у Мурома, господин воевода. Терехов в панике после того, как Москва заблокировала наёмников. Своим жалование задерживают уже вторую неделю, а иностранцам платят золотом — солдаты ропщут.

Я мысленно отметил эту деталь. Своим не платят, а чужим — золотом вперёд. Значит, оборотный капитал Терехова стремительно истаивает на содержание иностранных наёмников. Война затянется — и муромский князь окажется банкротом раньше, чем проиграет на поле боя.

Сколько войн в истории было проиграно не на поле брани, а в тиши казначейских кабинетов, когда выяснялось, что княжеская мошна пуста? Армия без жалованья — это толпа с оружием, а толпа с оружием опаснее для собственного правителя, чем для врага.

— Сколько иностранцев? — уточнил я.

— Пятьсот янычар из «Кровавого Полумесяца», ещё двести из «Длани Султана». Три отряда хавасов, человек сорок пять. Туркменские всадники — пять сотен сабель. Афганские стрелки — четыре сотни.

Из магофона, лежащего всё это время включённым, донёсся голос Коршунова:

— Подтверждается, Прохор Игнатич. Мои люди ещё на прошлой неделе докладывали: многие русские ратные компании отклонили предложение Терехова. «Мёртвым деньги не нужны», — так сказал командир «Варяга». А Воротынцев из «Перуна» и вовсе непечатно отозвался. Все помнят, что сталось с наёмниками под Угрюмом. Поэтому Терехов и пошёл к иностранцам. Янычарам и афганцам плевать на нашу репутацию — они её не знают.

— Пока не знают, — поправил его я и перевёл взгляд обратно на собеседника. — А здесь вас зачем поставили? Вы ведь понимали, что не удержите заставу против целой армии.

Сержант нервно облизнул губы:

— Нам велели задержать вас, господин. Измотать, нанести потери, выиграть время. Потом — отходить к основным силам. Хавасы клялись, что их ловушки перемелют половину вашей пехоты ещё до брустверов, — он помолчал. — Только вы пришли слишком рано. Нас предупреждали, что у Владимира уйдёт не меньше недели на сборы. Может, две. А вы появились через несколько дней после объявления войны. Командование даже не успело прислать подкрепление.

Я усмехнулся про себя. Быстрый марш спутал им все карты. Терехов, видимо, рассчитывал, что владимирская армия будет собираться так же неспешно, как когда-то войско Сабурова.

Учитывая, что на стороне защитников были капитальные укрепления, подготовленные магические ловушки и естественная водная преграда, план был неплох. Он вполне мог сработать — не обнаружь я с высоты птичьего полёта начерченные на земле арабески, и проходи переправа дезорганизованно и хаотично, как это обычно бывает у боярских ополчений. Тогда мы потеряли бы сотни людей на рунных кругах, ещё сотни — под перекрёстным огнём при форсировании реки. А измотанных выживших добили бы янычары в ближнем бою.

Пленный продолжал:

— Хавасы укрепляют подступы к городу. Говорят, вторая линия ловушек будет ещё серьёзнее…

Я отпустил муромца с конвоиром и велел привести янычара.

Пленный оказался чаушем — офицером средней руки, с перебинтованным плечом и усталыми глазами. Он держался с достоинством, несмотря на поражение.

— Расскажи мне о вашем коше, — попросил я. — Как вас наняли? Как сюда добрались?

Янычар помолчал, оценивая меня, потом заговорил. Одно из приложений на магофоне, который всё же представлял собой поразительной искусности артефакт, неплохо справлялось с двусторонним переводом.

— Посредник нашёл нас в Конье, — янычар помолчал, оценивая меня, потом продолжил. — Задаток золотом вперёд, остальное по выполнении контракта. Прошли через Стамбульский Бастион, вышли в Смоленске. Оттуда — конным маршем.

Логично, если не использовать порталы, сюда бы они добирались несколько месяцев.

— Вы далеко от дома, — заметил я. — Как там сейчас?

Чауш пожал здоровым плечом, но в глазах мелькнуло что-то — не тоска, скорее усталое принятие.

— Бейлики воюют друг с другом. Всегда воюют. Конья против Антальи, Анталья против Измира, Измир против всех. За торговые пути, за месторождения Реликтов, за старые обиды, — он криво усмехнулся. — Когда-то мы служили султану и были единым мечом империи. Теперь… теперь мы продаём этот меч тому, кто заплатит.

Чауш покачал головой, словно вспоминая что-то давнее:

— Мой дед рассказывал, как это началось. Последний султан ещё при его прадеде хотел объединить бейлики снова — и почти преуспел. А потом его отравили на собственной свадьбе. Наследники перегрызлись за трон, каждого поддерживал свой бейлик. Потом бей Коньи и бей Антальи чуть не заключили союз, но нашлись письма, из которых следовало, что один хочет убить другого. Оба письма оказались подделкой, но узнали об этом уже после войны, когда оба бея лежали в могилах. Потом был мир в Измире — и тоже сорвался: невесту нашли мёртвой накануне свадьбы, оба рода обвинили друг друга, — он пожал здоровым плечом. — Так всегда. Каждый раз, когда кто-то пытается собрать осколки воедино, что-то идёт не так. Отравленный кубок, кинжал в спину, вовремя сказанная ложь. Мой отец говорил: «Всевышний не хочет, чтобы империя возродилась». Может, он прав. А может, нам просто не везёт уже четыре сотни лет подряд.

Я слушал и что-то в его словах царапнуло мой разум. Много невезения для одного народа. Впрочем, сейчас было не время для размышлений о чужой истории.

— Не жалеешь?

— О чём жалеть? — чауш посмотрел на меня с неожиданной прямотой. — Империя пала задолго до моего рождения. Я не знал другой жизни. Кош — моя семья. Мы вместе едим, вместе молимся, вместе умираем. Имам читает нам Коран перед боем и хоронит павших по обряду. Это больше, чем есть у многих.

Я кивнул. В его словах не было горечи — только спокойная констатация факта. Профессионал, для которого война стала ремеслом, а боевые братья — единственной роднёй.

— А простые люди? Те, кто не в кошах?

Чауш помрачнел:

— Простым людям хуже. Беи дерут три шкуры на войну, Гули приходят с востока — каждый год всё больше, каждый год всё ближе к городам. В прошлом году Шайтан вывел орду прямо к стенам Коньи. Три деревни вырезали за одну ночь, пока коши успели собраться, — чауш помрачнел. — Хавасы забирают одарённых детей в медресе, не спрашивая согласия. Многие бегут — кто в Бастионы, кто в Европу, кто сюда, в ваши княжества, — он помолчал. — Мой младший брат хотел стать торговцем. Теперь он мёртв — попал под набег дели из соседнего бейлика. Эти твари, — чауш сплюнул, — не разбирают, кто враг, кто свой. Для них все — добыча.

— Что ещё скажешь про дели? Слышал, Терехов и их нанял.

В глазах чауша мелькнуло презрение:

— Дели — не воины. Презренные шакалы и безумцы, которые грабят мёртвых. Кровавый Полумесяц не работает рядом с ними. Требовали разных лагерей, — он сплюнул. — Они где-то восточнее. Князь наверняка использует их для… грязной работы.

— Что знаешь про туркменов и афганцев?

— Туркмены — степняки. Хорошие всадники, но недисциплинированны. Их купили обещанием щедрой добычи. Афганцы — горные стрелки, терпеливые и меткие. Воюют за деньги, но умело.

Я кивнул. Картина складывалась: пёстрая армия наёмников, не связанных ничем, кроме золота Терехова. Янычары презирают дели, дели ненавидят всех вокруг, туркмены и афганцы сами по себе. Координировать такое войско — всё равно что пасти стадо диких кошек.

— Благодарю за честность, — сказал я чаушу. — Раненых будут лечить наши целители. Когда война окончится, вас отпустят.

Янычар склонил голову — жест уважения к достойному противнику.

Я повернулся к Ленскому: