Евгений Астахов – Император Пограничья 18 (страница 22)
Буйносов-Ростовский отдал честь:
— Будет исполнено, Ваша Светлость.
— И ещё одно. — Я встал, и остальные поднялись следом. — Терехов подписал себе приговор. Но я хочу, чтобы этот приговор был исполнен по всем правилам. Не казнь в подворотне — суд и возмездие. Чтобы каждый князь в Содружестве понял: есть вещи, которые нельзя делать безнаказанно с моими поддаными.
Совет закончился. Офицеры расходились, каждый со своим списком задач, каждый понимая свою роль в предстоящей кампании. Я остался один в тронном зале, глядя на высокие окна, за которыми догорал весенний закат.
Война. Снова война. Сколько их было в моей прошлой жизни — сотни? Тысячи? Я давно перестал считать. И каждый раз перед началом я чувствовал одно и то же: не страх, не возбуждение, а холодную сосредоточенность хирурга перед операцией. Терехов — это опухоль, которую нужно вырезать. Чисто, быстро, без лишней крови. А потом — заняться тем, кто эту опухоль взрастил. Потому что муромский князь действовал слишком уверенно для человека, загнанного в угол. Кто-то стоял за ним. Кто-то, у кого были деньги, люди и причины желать моей смерти.
Но это — потом. Сначала — Мирон, затем — Терехов.
Экран когитатора мерцал в полумраке кабинета, отбрасывая голубоватые блики на лицо человека в кресле. За панорамным окном раскинулся ночной город — россыпь огней, пронзающих темноту, артерии дорог, по которым даже в этот час ползли светлячки автомобилей. Он не смотрел на город, всё его внимание было приковано к экрану.
Запись нашли его аналитики, прочёсывая Эфирнет по запросу, который он отправил некоторое время назад. Кто-то из зевак в толпе снял казнь на магофон и выложил в сеть — то ли ради хвастовства, то ли просто по глупости. Качество оставляло желать лучшего: дрожащая картинка, искажённый звук, головы соседей, то и дело загораживающие обзор. Но главное было видно отчётливо — лицо приговорённого и момент, когда он заговорил.
Запись шла без звука — он уже прослушал её достаточно раз, чтобы выучить каждое слово наизусть. Сейчас его интересовало другое: лицо, глаза, язык тела.
На экране человек в белоснежной рубахе стоял на эшафоте с верёвкой на шее. Толпа внизу, стражники в форме, распорядитель казни с побагровевшим от гнева лицом. Обычная картина публичной расправы — если бы не выражение на лице смертника. Никакого страха, никакой мольбы, никакой покорности судьбе. Только холодное презрение и царственная невозмутимость, словно это не его сейчас собирались повесить, а он снисходительно наблюдал за копошением насекомых у своих ног.
Человек в кресле коснулся сенсорной панели, и изображение замерло. Губы приговорённого застыли на полуслове. Он знал, какие именно слова прозвучат в следующую секунду — слышал их уже десятки раз, и каждый раз что-то внутри него сжималось в тугой узел.
Перемотка назад. Воспроизведение.
«Я не знаю, в чём именно обвиняется тот, чьё лицо вы видите…»
Голос звучал хрипло, но с каждым словом обретал привычную твёрдость, словно говорящий вспоминал что-то давно забытое и одновременно родное.
«Однако я отвергаю и ваши обвинения, и ваше право судить меня. Ибо никто из смертных не властен вершить суд над венценосной особой…»
Пауза.
«Хродрик Неумолимый отвечает лишь перед Всеотцом!»
Человек в кресле остановил запись. На экране застыло лицо приговорённого — того самого Прохора Платонова, который полгода спустя станет маркграфом Угрюмским, а ещё через четыре месяца — князем Владимирским. Лицо человека, объявившего себя именем, которое не звучало в этом мире уже тысячу лет.
Он откинулся в кресле, сплетя пальцы в замок. На столе перед ним лежали документы — аккуратные стопки папок, каждая с грифом высшей секретности. Досье на князя Терехова, пухлое от отчётов и фотографий. Материалы о терактах во Владимире — взрыв в академии, предотвращённое покушение на Боярскую думу, похищение сына Голицына. Карта Муромского княжества с пометками красным маркером — расположение войск, укрепления, возможные маршруты наступления.
Месяц назад он дал муромскому князю шанс доказать свою полезность, и Терехов этим шансом воспользовался. Вот только вместо чистой работы получилась грязная импровизация: неподчищенные следы, ведущие прямиком в Муром, словно князь специально развешивал указатели для своих врагов. Взрыв в академии — двое погибших, но главная цель, Василиса Голицына, выжила. Бомба в Боярской думе — обезврежена за двадцать минут до детонации. Похищение сына Голицына — единственный относительный успех, но и тот обернётся катастрофой, если мальчика найдут раньше, чем Терехов разыграет свою карту со «спасением».
Три удара — лишь одно плюс-минус чистое попадание. Отчаяние загнанного в угол зверя, а не расчёт опытного игрока.
Человек в кресле побарабанил пальцами по подлокотнику. Терехов превратился в отработанный материал — это стало окончательно ясно. Вопрос его замены из гипотетического превратился в практический. Но как человек практичный, он не любил разбрасываться ресурсами, даже битыми. С паршивой овцы хоть шерсти клок. Муромский князь ещё мог послужить — не как союзник, разумеется, эта роль для него закончилась, — но как расходный материал. Как приманка, которая отвлечёт внимание от настоящих игроков. Как жертва, которую можно бросить на алтарь, чтобы выиграть время и посмотреть, на что способен новый князь Владимирский.
Пусть Платонов разбирается с Тереховым. Пусть тратит ресурсы, людей, время. А он будет наблюдать, анализировать, делать выводы.
Взгляд вернулся к экрану, к застывшему кадру.
Он снова запустил воспроизведение, на этот раз с другого момента. Люк под ногами приговорённого открылся, верёвка натянулась, тело дёрнулось в петле. Несколько секунд агонии — и вдруг верёвка лопнула, словно перерезанная невидимым клинком. Тело рухнуло на брусчатку. Человек в кресле замедлил воспроизведение, разглядывая каждый кадр. Вот приговорённый лежит на земле, судорожно хватая ртом воздух. Вот поднимает голову, и в его глазах — никакого удивления, только холодная решимость. Словно он знал, что выживет. Словно смерть для него была не угрозой, а всего лишь неудобством.
Магический импульс, истончивший волокна верёвки в критический момент. Пробуждение магического дара во время стресса и Таланта — под воздействием смертельной опасности. Всё это были хорошо задокументированные явления. Всё это можно было объяснить рационально, уложить в рамки известных закономерностей.
Но слова… Слова объяснить было сложнее.
«Хродрик Неумолимый».
Не «я — потомок Хродрика». Не «я веду свой род от великого императора». Просто — «Хродрик Неумолимый отвечает лишь перед Всеотцом». Как будто человек на эшафоте действительно верил, что он и есть тот самый легендарный правитель, объединивший мир тысячу лет назад.
Безумие? Возможно. Люди на пороге смерти говорят странные вещи.
Но потом этот безумец вышел из тюрьмы, собрал вокруг себя горстку охотников и крестьян, отбил Гон, уничтожил Кощеев, построил острог, разгромил армию князя Сабурова, занял владимирский престол и предъявил доказательства своего происхождения от Рюриковичей. Меч, откликнувшийся на кровь владельца. Документы, подтверждённые экспертами. Генеалогическая линия, проверенная гемомантом.
Слишком много совпадений. Слишком стремительный взлёт. Слишком точные решения для человека, который ещё год назад был никем — младшим сыном обедневшего рода, гонявшимся за юбками и приговорённым к смерти за преступление, которого не совершал.
Человек в кресле поднялся и подошёл к окну. Город раскинулся внизу — миллионы огней, миллионы жизней, сплетённых в единую паутину, а фигуры на невидимой доске размером с планету двигались к неизбежной развязке.
Он вернулся к столу и открыл защищённый терминал. Пальцы забегали по клавишам когитатора, формируя сообщение — короткое, без лишних слов.
«Продолжать наблюдение за Платоновым. Полный анализ тактики, принятия решений, взаимодействия с командирами. Особое внимание — нестандартным ходам. Приоритет максимальный».
Отправка.
Он закрыл терминал и снова посмотрел на застывший кадр. Лицо Прохора Платонова в момент, когда тот произносил древнее имя. Ни тени сомнения, ни намёка на игру. Абсолютная убеждённость человека, говорящего правду — или верящего в неё настолько глубоко, что разница теряла значение.
Муром станет проверкой. Первой настоящей войной нового князя на чужом поле, не стычкой с бандитами и не обороной от Бездушных, не защитой в своих фортификациях, а полноценной военной кампанией против укреплённого города. Там станет ясно, на что способен этот человек — безумец ли он, гений ли, или нечто третье, не укладывающееся в привычные категории.
Человек в кресле позволил себе холодную улыбку, глядя на застывшее изображение.
— Посмотрим, на что ты способен, — произнёс он негромко, обращаясь к лицу на экране. — Посмотрим.
Экран погас. Кабинет погрузился в темноту, разбавленную лишь далёким светом ночного города за окном.
Глава 9
Утро выдалось спокойным. Я допивал остывший кофе, разбирая стопку донесений от командиров полков, когда дверь распахнулась без стука — так врывался только один человек.
Родион Коршунов влетел в кабинет, его обычно размеренная походка превратилась в торопливый шаг, выдававший волнение. Бывший разведчик не тратил время на церемонии, и это мне нравилось — за полтора года совместной работы он усвоил, что я ценю дело выше этикета.