Евгений Астахов – Император Пограничья 18 (страница 10)

Первый подрядчик на ремонте владимирского тракта попытался по привычке закупить щебня на треть меньше, чем указано в смете, а разницу положить в карман. Крылов вытащил его из постели в три часа ночи и отвёз на тот самый тракт — показать, как выглядит яма, в которую провалились колёса телеги с ранеными Стрельцами после стычки с Бездушными. Подрядчик вернул деньги до копейки и доложил щебень за свой счёт, чтобы не уехать на каторгу. Слух разошёлся быстро. Второй подрядчик уже не рискнул. Третий — тем более. Страх работает надёжнее совести, как бы печально это ни звучало. Крылов шутил, что его люди знают каждую кочку на каждом тракте княжества — столько раз пришлось выезжать на проверки.

Меж тем, супруга Морозова — Мария, статная женщина с тёмными волосами, собранными в строгий узел, подалась вперёд:

— А я смотрела на академию. Алексей писал письма, но я не верила, пока не увидела своими глазами.

— Что именно?

— Он учился в Казанской академии три года, — в её голосе прозвучала горечь матери, наблюдавшей, как талант ребёнка растрачивается впустую. — Три года. Вырос на две ступени. Мы платили тысячу в год, нанимали репетиторов, покупали редкие ингредиенты для практик. Две ступени…

— А здесь? — я перевёл взгляд на сына.

Алексей, двадцатидвухлетний молодой человек с отцовскими серыми глазами, ответил сам:

— Полтора ранга за полгода. Без репетиторов. Без взяток экзаменаторам.

— Взяток? — переспросил я.

Морозов-старший криво усмехнулся:

— В Казани это называется «добровольные пожертвования в фонд развития академии». Тысяча рублей, и сын профессора магии внезапно оказывается в одной группе с вашим. Две, и ваш попадает на практику к лучшему наставнику. Три, и экзаменатор не замечает ошибок в теоретической части экзамена.

— А если не платить?

— Тогда твой сын три года учит теорию по учебникам столетней давности, — вставила Мария. — И выходит с дипломом, который годится только на стене дырки закрывать.

Алексей кивнул:

— Здесь учат по-другому. На первом занятии наставник спросил, убивал ли кто-нибудь из нас Бездушного. Трое подняли руки — все из Пограничья. Он сказал: 'Эти трое будут помогать остальным на полевых выходах. Потому что книжки не кусаются, а твари — ещё как.

Я позволил себе лёгкую улыбку. Узнавал методы Дубинина.

— И как прошёл первый полевой выход?

— Я чуть не обделался, если честно, — Алексей сказал это без смущения, как констатацию факта. — Трухляк выскочил из кустов в трёх метрах. В Казани нам показывали картинки. Здесь я понял, почему от них покалывает пальцы за двадцать шагов и почему воздух становится таким, будто в грудь залили свинец.

— Я была против, — тихо добавила Мария. — Писала письма, требовала забрать его. А потом он приехал на каникулы и показал, что умеет. Не фокусы для гостиной — настоящую боевую магию. И я… — она запнулась. — Я поняла, что впервые за три года мой сын учится чему-то настоящему.

Алексей посмотрел на меня прямо:

— Я наконец-то почувствовал, что моя магия нужна. Не для того, чтобы охлаждать вино на приёмах, — для дела. Когда ты в лесу и сбоку кричат «щит!», ты судорожно ставишь этот чёртов щит, и человек жив… — он запнулся, подбирая слова. — В Казани мне было скучно. Здесь мне страшно. Но здесь я живу, а там — существовал.

Гидромант. Коршунов упоминал его в досье — талантливый, но в Казани его задвигали.

Я перевёл взгляд на двенадцатилетнюю Софью. Девочка сидела неподвижно, но глаза её жадно впитывали обстановку, скользя по карте на стене, по стопке документов на моём столе, по моему лицу. Любопытство, не страх. Хороший знак.

— Что вы предлагаете? — спросил я, возвращаясь к главе семейства.

Морозов выложил карты на стол — не в переносном смысле, а буквально: достал из портфеля несколько бумаг и разложил передо мной.

— Наши земли под Костромой — продаём. Уже есть покупатель, цена хорошая. Капитал — сто двадцать тысяч рублей — вкладываем в ваши облигации, — он говорил деловито, без эмоций. — Сын продолжает учёбу, после выпуска — на службу. Дочь — в вашу школу для девиц, потом в академию, если проявит дар. Я сам готов работать — управлял поместьем двадцать лет, знаю землю, знаю людей.

— А взамен?

— Земля здесь. Не поместье — участок под строительство. Дом для семьи. И место в вашей системе, — Морозов чуть наклонил голову. — Не по праву рождения — по праву службы. Как вы и говорите.

Последние слова он произнёс с едва заметным нажимом. Проверял, насколько мои публичные заявления соответствуют реальной политике. Умный ход.

Я откинулся в кресле, позволяя тишине повисеть в воздухе. Изучал семейство, оценивал, взвешивал.

Это не Воскобойников, который поверил почти вслепую, ещё когда Угрюм казался большинству безнадёжным захолустьем. Передо мной сидел опытный управленец с холодным расчётом. Морозов взвесил риски — и решил, что ставка на меня лучшая из доступных. Такие люди ценны. Они не предадут из-за обиды или уязвлённой гордости. Только из-за выгоды. А я умею делать так, чтобы выгода была на моей стороне.

— Земледельческий приказ, — сказал я наконец. — Нужен человек, который понимает сельское хозяйство в помощь боярину Воскобойникову. Не теоретик — практик. Справитесь?

Морозов кивнул без колебаний:

— Справлюсь.

— Алексей — после выпуска поговорим. Гидроманты нужны всегда. Софья — если проявит дар, академия. Если нет — школа, потом служба по способностям. Участок под дом — выделим в новом квартале. Не в центре, но и не на окраине.

Морозов протянул руку:

— По рукам, князь.

Я пожал её. Крепкое рукопожатие человека, привыкшего держать слово.

Они не клялись в вечной верности. Не падали на колени. Это была сделка — честная, открытая, взаимовыгодная. Такие я ценил по-своему. Пылкие клятвы забываются, когда приходит беда. Расчёт — помнится.

Никита жестом попросил семью выйти. Мария поднялась первой, за ней последовали дети. Софья бросила на меня ещё один любопытный взгляд, прежде чем дверь закрылась.

— Есть ещё кое-что, — негромко произнёс Морозов, когда мы остались вдвоём. Он помолчал, словно взвешивая, стоит ли продолжать. — Информация, которая может вам пригодиться. Или не пригодиться — зависит от того, как повернётся.

Я молча ждал.

— В Костроме что-то затевается. Князь наращивает боеспособные силы. Многие понимают, куда дует ветер.

— Правильно ли я понимаю, — я позволил себе лёгкую иронию, — что есть вероятность того, что ветер дует из Костромы в Угрюм?

Морозов кивнул:

— Щербатов недоволен. Очень недоволен.

— Причины?

— Их несколько, — боярин загнул палец. — Начну с денег, потому что с них всё и началось. Костромские купцы ходят к князю жаловаться — чуть не каждую неделю. Раньше северные караваны шли через нас, теперь — мимо. Три крупных торговых дома за последний год перевели конторы во Владимир. Гильдейские взносы, налоги, рабочие места — всё туда. Один мой сосед-помещик, имеющий долю в торговом доме, сказал прямо: «Там налоги ниже, дороги лучше, а чиновники не дерут взятки». Щербатов это слышит от своих советников каждый день. И с каждым днём злится всё сильнее.

Это совпадало с тем, что говорил Маклаков на нашей последней встрече. Экономический успех становился политической проблемой — богатеющий сосед раздражает сильнее, чем открытый враг.

— Вторая, — продолжил Морозов, — миграция знати. Боярин Звягинцев и Одинцов отправили детей учиться в вашу академию и сами перевезли семьи. Постепенно идёт отток. Налоговая база сужается, боярское ополчение слабеет.

— Логично.

— Третья — идеологическая, — Морозов чуть понизил голос. — Щербатов выступил резким критиком ваших образовательных реформ.

Я прекрасно это помнил. В эфире канала «Содружество-24» костромской князь назвал мои инициативы «чистой воды популизмом», заявив, что простолюдины «генетически не способны к высшей магии».

— Для него это больше, чем политика, — продолжил Морозов. — Это… одержимость. Он и у себя в княжестве ревностно охраняет знания от черни. Академия закрыта для всех, кто не докажет три поколения дворянства. Даже богатые купцы не могут пристроить детей — только если выкупят титул. Щербатов искренне верит, что магия — дар избранных, и размывать границы сословий опасно для самих основ общества.

Н-да… Такие люди особенно опасны. Циника можно перекупить, труса — запугать. Но тот, кто искренне верит в собственную правоту, будет сражаться до конца.

— Четвёртая, это одна из причин, почему я увожу дочь из Костромы. — Никита Дмитриевич помрачнел. — После того как вы разворошили это осиное гнездо с Обществом Призрения… К нам прибежали двое купцов, из тех, кого ваши люди не успели взять. Щербатов мог бы тихо спрятать их где-нибудь в глуши, но он выбрал иначе — принял под личное покровительство. На виду у всех.

Он замолчал, и я видел, как дёрнулся мускул на его скуле.

— Все знают, за что их разыскивают. Все знают, что делало это Общество. Дети, князь!.. И Щербатов всё равно их укрыл — только чтобы показать, что ему плевать на ваши требования о выдаче, что вы ему не указ.

— Пятая — личная. Щербатов крайне недоволен вашим возвышением. Считает вас угрозой устоявшемуся порядку вещей.

— И шестая? — спросил я, заметив, что Морозов не торопится заканчивать.

Боярин помедлил:

— Щербатов — давний союзник князя Шереметьева. А война с тем — лишь дело времени.