Евгений Астахов – Император Пограничья 16 (страница 49)

— Голицын знает?

— Готов поставить золотой рубль против дырявой копейки, что уже знает, — в голосе Коршунова мелькнула нотка профессионального удовлетворения. — Его гаврики вели собственное расследование параллельно с нами, наверняка пришли к тем же выводам. Терехов ведь влез в чужой дом и устроил охоту на почётного гостя.

Я замолчал, осмысливая услышанное.

Князь Голицын определённо в ярости. И дело было не только в том, что Терехов попытался убить кронпринца Шведского Лесного Домена — хотя одно это тянуло на международный скандал. Дело было в том, где это произошло. В московском Кремле, в доме Голицына, под его крышей. Терехов, будучи гостем, организовал покушение на территории хозяина, растоптав священные законы гостеприимства, которые в аристократической среде значили не меньше, чем писаные законы.

Для князя это было личное оскорбление, удар по чести рода. Голицын мог закрыть глаза на многое — политические интриги, подковёрные игры, но не на такое. Не на плевок в лицо у себя же дома.

— Что князь намерен предпринять? — спросил я.

— Пока тишина, — Коршунов хмыкнул, — но я бы на месте Терехова уже паковал чемоданы для длительного путешествия куда-нибудь в Маньчжурию. Голицын из тех, кто умеет ждать, но никогда не забывает.

Это было правдой. Дмитрий Голицын не стал князем Московского Бастиона, безнаказанно принимая пощёчины направо и налево. Он выстраивал стратегии, плёл сети, выжидал подходящий момент. И когда этот момент наступал — бил наверняка.

Терехов совершил чудовищную ошибку. Он думал, что действует умно, используя горячность Сигурда как оружие против меня. Но при этом он недооценил последствия, не просчитал, как отреагирует хозяин дома на подобную наглость. Впрочем, от человека, который годами проводил эксперименты над живыми людьми ради власти, трудно было ожидать дальновидности в вопросах чести.

— Прохор Игнатич, ещё одно, — Коршунов помолчал мгновение. — Будьте осторожны. Терехов проиграл этот раунд, но он не из тех, кто признаёт поражение. Чую запах подгоревшей каши, если вы понимаете, о чём я.

— Понимаю. Спасибо, Родион. Держи меня в курсе и продолжай копать под князей Мурома и Ярославля.

В трёх словах я обрисовал ему наш с Шереметьевым недавний разговор.

— Всегда, — отозвался глава разведки и отключился.

Я опустил магофон и повернулся к Ярославе. Она уже не делала вид, что разглядывает камин, — стояла лицом ко мне, скрестив руки на груди, и в её серо-голубых глазах читалось напряжённое ожидание.

— Терехов, — произнёс я коротко. — Он стравил Сигурда со мной.

Засекина понимающе кивнула. Она знала историю моего конфликта с муромским князем.

— Хотел поссорить меня со шведами чужими руками.

Ярослава негромко выругалась — ёмко и по-солдатски.

— Змея подколодная. Я думала, он после той истории с нарушением Казанской конвенцией затаится и будет зализывать раны.

— Не тот характер, — я покачал головой. — Ростислав из породы тех, кто считает: если враг тебя не добил, значит, можно попробовать ещё раз. Только теперь он подставился по-крупному. Голицын знает.

Княжна присвистнула.

— Организовать покушение в доме московского князя… Это даже не глупость, это самоубийство.

— Согласен. Но Терехов явно рассчитывал, что концов не найдут, и крупно просчитался.

Я подошёл к окну и посмотрел на ночной двор. Где-то там, в покоях гостевого крыла, лежал раненый Сигурд, который едва не погиб из-за чужой мести. В своих покоях отдыхала Василиса, которую я освободил от шантажа. И у себя в кабинете наверняка засиделся за работой до глубокой ночи сам Голицын, который сейчас, вероятно, планировал, как именно уничтожить обнаглевшего муромского князя.

Интриги. Всегда интриги. В этом мире, казалось, никто не способен действовать прямо, все предпочитают яды и кинжалы в спину честному клинку. Меня это по-прежнему отталкивало, вызывало почти физическое отвращение. Но я учился работать с этим — использовать чужую подлость против её же авторов.

— Что будешь делать? — спросила Ярослава, подходя ближе.

— Пока ничего, — ответил я честно. — Голицын сам разберётся с Тереховым, это его право и его территория. А у нас есть дела поважнее — Шереметьев никуда не делся, и после сегодняшнего разговора он точно затаил злобу. Нужно будет действовать на опережение.

Засекина положила ладонь мне на плечо.

— Тогда давай отдохнём. Утро вечера мудренее.

Я накрыл её руку своей и позволил себе короткую улыбку.

Полина шла по коридору гостевого крыла, когда услышала приглушённые голоса из-за приоткрытой двери. Две служанки — одна пожилая, другая совсем молоденькая — перестилали постель в пустующей комнате.

— … добрейшая была хозяйка, — говорила старшая, взбивая подушку. — Я при ней десять лет прослужила, прежде чем во дворец попала. А потом её словно подменили. Злая стала, детей своих тиранила, на мужа кричала без причины. Мы все думали — бес вселился или порча какая.

— И что потом? — спросила молодая.

— А потом она померла. И только тогда узнали, отчего всё было. — Старуха покачала головой. — Вот так и жили — ненавидели её, проклинали за глаза, а она всё это время была больна, просто никто не догадался проверить. Целители сказали: она и сама не понимала, что с ней творится. Не виновата была, бедняжка.

Половица скрипнула под ногой Полины. Служанки обернулись, увидели её и тут же смолкли, низко поклонившись.

— Простите, госпожа, мы не знали, что вы здесь…

Полина хотела спросить — проверить что? Что именно нашли целители? Но служанки уже убежали, суетливо собрав грязное бельё и спрятав глаза, явно жалея о сказанном при посторонних.

Гидромантка пошла дальше, но слова старухи засели в голове, как заноза. Мать тоже изменилась. Тоже стала другой — жестокой, холодной, чужой. Все говорили: такова её истинная натура, просто раньше скрывала. А если нет? Если её тоже нужно было проверить, а никто не догадался?

Проверить — что?

Утро выдалось пасмурным, но в гостевых покоях Сигурда было светло — кто-то из слуг предусмотрительно зажёг светокамни в канделябрах. Шведский принц полулежал на кровати, опираясь спиной на гору подушек, а его правая рука и плечо были туго перебинтованы. Бледность уступила место румянцу на его щеках, а в светло-серых глазах плескалась всё та же спокойная уверенность воина, которая привлекла моё внимание ещё при первой встрече.

— Заходи, — Эрикссон махнул здоровой рукой. — Я уже устал от целителей, которые шепчутся над моей тушкой, как бабки над котлом.

Я прошёл в комнату и сел в кресло напротив кровати. После совместного боя между нами установилось нечто вроде негласного понимания — формальности были бы неуместны.

— Спасибо, что прикрыл меня на дуэли, — сказал я прямо.

Сигурд усмехнулся, и в его усмешке не было ни капли самодовольства — скорее горькая ирония.

— Не за что благодарить. Хоть на что-то сгодился, раз так прокололся с дамами. Хороший урок для горячей головы.

Я позволил себе ответную усмешку, оценив его способность признавать собственные промахи без лишнего самобичевания.

— Ты ошибался насчёт меня, Полины и Василисы. Мы друзья, не более.

Принц вздохнул, и на его скуластом лице с побелевшим шрамом отразилось искреннее сожаление.

— Знаю. Меня обманули, подсунули полуправду, приправленную ядом домыслов. Извини.

— Забудь, — я покачал головой. — Ты поступил как воин. Хотел защитить честь благородных дам, пусть и ошибочно. А твоего благожелателя уже опознали — это был князь Ростислав Терехов из Мурома.

Глаза Сигурда сузились, и на мгновение в них мелькнуло что-то хищное, почти звериное — тень того медвежьего духа, которого я видел во время боя.

— Своими руками бы придушил паскуду! — в его голосе с сильным северным акцентом прорезалось глухое рычание.

— Там уже много желающих в очереди, — я позволил себе короткую улыбку. — За мной будешь.

Эрикссон фыркнул, но напряжение в его плечах слегка ослабло.

Мы помолчали. Сквозь окно доносились приглушённые звуки утренней суеты во дворе — голоса слуг, цокот копыт, далёкий звон колокола на какой-то часовне.

Я посмотрел на принца и решил, что пора сказать то, ради чего пришёл.

— Василиса — хорошая девушка, — произнёс я негромко. — Она мне дорога. Хочу, чтобы она была счастливой.

Сигурд замер. Его светло-серые глаза встретились с моими, и я увидел, как он осмысливает сказанное, понимая, что стоит за этими простыми словами. Благословение. Не официальное, не церемониальное — просто один воин говорит другому: путь свободен.

Он медленно кивнул.

— Да, — голос принца чуть дрогнул. — Она замечательная.

Момент прошёл, и Эрикссон сменил тему, чуть приподнявшись на подушках.

— Твой меч, — сказал он. — Тот, что использовал на дуэли. Ледяное серебро с древними рунами. Работа эпохи Первого Императора. В сокровищнице моего отца есть похожий клинок за магическим стеклом. Откуда у тебя такой?

Я помедлил мгновение. Вопрос был закономерным — такое оружие не валяется на дороге.

— Этот меч принадлежал Рюрику Варяжскому, основателю Империи, — ответил я спокойно. — По легенде, его выковал отец Рюрика.

Где именно нашёл клинок, я не стал говорить.