Евгений Астахов – Император Пограничья 16 (страница 48)

Но сделать это здесь, в доме Голицына, означало нанести страшное оскорбление хозяину, растоптать священные законы гостеприимства. А ещё хуже — подставить Прохора. Он встанет на её сторону, она знала это без тени сомнения. Встанет и разрушит отношения с союзником, который ему нужен. Ради неё. Потому что такой он человек.

И именно поэтому она не могла себе этого позволить. Не по отношению к тому, кто стал ей дорог больше собственной мести.

Вместо того, чтобы фокусироваться на несбыточных мечтах, княжна попыталась разобраться в собственных мотивах, заглянуть под маску, которую носила так долго, что та почти срослась с ней. Что движет ею на самом деле? Жажда справедливости оттого, что преступник должен понести наказание, а не откупиться? Или нечто менее благородное — расчёт на то, что рядом с Прохором она получит всё и сразу, без унизительного ожидания чужой смерти?..

Она вспомнила мать — бледную, исхудавшую, лежащую на кровати в крошечной комнатке съёмной квартиры в Твери. Она угасала на глазах, и никакие целители не могли помочь, потому что лечить было нечего. Она просто не хотела жить без мужа. «Не дай мести сожрать тебя изнутри, как сожрала меня скорбь, — прошептала мать за день до смерти. — Обещай мне, доченька».

Ярослава обещала. И нарушила обещание в тот же день, когда закрыла матери глаза.

Она вспомнила отца — его громкий, раскатистый смех, которым он смеялся, когда слушал от слуг о её проказах. Тот же смех она услышала в последние секунды его жизни, когда он лежал с кинжалом в спине, а Шереметьев наклонился к нему и что-то прошептал. Отец засмеялся тогда…

— Что вы ему сказали? — голос Ярославы прозвучал неожиданно даже для неё самой.

Шереметьев вздрогнул, и она увидела, как расширились его зрачки.

— Простите?

— Моему отцу. Перед тем, как добили его, — княжна наклонилась через журнальный столик, отделявший кресла друг от друга, и узурпатор непроизвольно вжался в спинку. — Вы наклонились и что-то прошептали ему на ухо. Что именно? Я хочу знать.

Шереметьев облизнул губы, и Засекина заметила капельки пота, выступившие на его висках.

— Княжна, я не понимаю, какое это имеет отношение к нашему разговору, — он попытался улыбнуться, но улыбка вышла кривой и жалкой. — Давайте лучше обсудим детали предложения, я уверен, что мы сможем найти взаимовыгодные…

— Я задала вопрос.

— Это было так давно, — Шереметьев развёл руками, избегая её взгляда. — Я едва помню события того дня, всё происходило очень быстро, в горячке момента…

— Ответь ей!

Голос Прохора прозвучал негромко, но в нём была сила, которую Ярослава уже ощущала раньше, на балу, когда он заставил узурпатора убраться. Что-то древнее, властное, не терпящее возражений. Шереметьев дёрнулся, словно его ударили, и на мгновение в его глазах мелькнул животный ужас.

— Я… я сказал ему…

Узурпатор сглотнул, борясь с собой. Его лицо побагровело от напряжения, но слова полились сами собой, будто их выдавливали из него невидимой рукой:

— Твоя жена согреет мою постель этой же ночью, а дочь станет следующей…

Шереметьев осёкся, хватая ртом воздух, словно вынырнул из-под воды. На его лице застыло выражение человека, который только что выдал постыдную тайну и не понимает, как это произошло.

А Ярослава поняла всё.

Отец смеялся, потому что знал — узурпатор ошибался. Её мать скорее умерла бы, чем отдалась убийце мужа. И умерла. А дочь не погибла, не сломалась, не превратилась в жертву. Она выжила, окрепла, собрала отряд, нашла союзника и вернулась, чтобы посмотреть убийце в глаза.

Отец смеялся над своим убийцей. Над его ничтожностью, над его уверенностью в победе. Над тем, что тот никогда не поймёт — есть вещи, которые нельзя погубить или получить силой.

Лицо княжны окаменело. Она осознала с абсолютной ясностью, что никогда не простит себя и не сможет двигаться дальше, оставив травму в прошлом, если не покарает этого человека за убийство отца и последующую смерть матери. Не ради мести как таковой — ради справедливости. Ради того смеха, который она слышит каждую ночь.

— Я отказываюсь, — сказала она.

Шереметьев уставился на неё так, словно она заговорила на незнакомом языке.

— Княжна, но… это щедрое предложение, — он запнулся, подбирая слова. — Земли, титул, в конечном счёте престол…

— Знаю, — Ярослава перебила его спокойно и холодно. — И я отказываюсь.

Она почувствовала на себе взгляд Прохора — внимательный, оценивающий. Он молчал, не вмешиваясь, и в его молчании была поддержка, которую княжна ощущала почти физически.

— Но почему? — голос Шереметьева сорвался на фальцет.

— Вы этого никогда не поймёте, — Засекина посмотрела на него сверху вниз, хотя они были почти одного роста. — Не всё в этом мире продаётся. Принять от вас что-либо — значит признать, что ваши подачки могут искупить кровь моей семьи.

Она помолчала, давая словам осесть в сознании узурпатора.

— Я не продаюсь. Ни за земли, ни за титул, ни за золото. Когда придёт время, я заберу престол сама. Не вашей милостью, а своим мечом.

Шереметьев побледнел так, что Ярослава на мгновение подумала — он сейчас упадёт в обморок.

— Это… это объявление войны, — прошептал он.

— Нет, — княжна покачала головой. — Это объявление намерений. Войну вы развязали десять лет назад, когда убили моего отца. Я просто напоминаю вам: пока я живу, она ещё не окончена.

Узурпатор открыл рот, чтобы что-то сказать, но передумал. Он бросил быстрый взгляд на Прохора — тот сидел неподвижно, скрестив руки на груди, — и, видимо, не нашёл там ничего обнадёживающего. Шереметьев молча встал и вышел из комнаты, не попрощавшись. Дверь за ним закрылась с тихим щелчком.

Когда они остались одни, Прохор повернулся к ней.

— Уверена?

— Да, — Ярослава встретила его взгляд. — Из рук этого ублюдка мне ничего не нужно.

Она помолчала, и внезапно ей стало важно знать его мнение.

— Ты думаешь, я глупа?

— Нет, — он покачал головой, и в его глазах она увидела что-то, от чего сердце забилось чаще. — Думаю, ты принципиальна. Как и я.

Засекина почувствовала, как напряжение, державшее её всё это время, начинает отпускать. Она любила этого человека — любила так, как не любила никого за все десять лет своего изгнания. И была благодарна судьбе, что та свела их вместе, что позволила ей встретить того, кто понимал её без слов, кто не пытался переделать или сломать, кто принимал её такой, какая она есть.

Ярослава улыбнулась и наклонилась к нему. Их губы встретились, и поцелуй был одновременно благодарностью, обещанием и ответом на все незаданные вопросы.

Когда она отстранилась, в её серо-голубых глазах плясали искры.

— Тогда поддержишь?

— Всегда.

Тихая трель магофона разбила момент, как камень — гладь воды. Прохор отстранился, достал артефакт из кармана и посмотрел на экран. Ярослава заметила, как сузились его глаза.

— Коршунов, — бросил он ей коротко и поднёс аппарат к уху.

Глава разведки не стал бы звонить посреди ночи без веской на то причины.

Глава 20

— Прохор Игнатич, — голос главы разведки звучал хрипло, словно тот несколько часов подряд разговаривал без перерыва. — Не разбудил?

— Нет. Докладывай.

Ярослава подняла на меня вопросительный взгляд, и я чуть кивнул, давая понять, что всё в порядке. Она отошла к камину, делая вид, что её интересует игра пламени на углях, но я видел, как напряглась её спина.

— Размотал я этот поганый клубок, — Коршунов сделал паузу, и в трубке послышался звук, похожий на скрип стула. — Голову шведскому принцу задурили не просто так, не по чьей-то там пьяной прихоти. Это была операция, Прохор Игнатич, целенаправленная и аккуратно спланированная. Заказчик — князь Муромский Терехов.

Я ощутил, как в груди разгорается злость. Не удивление — скорее, подтверждение того, что смутно подозревал с самого начала. Терехов. Разумеется, Терехов. Человек, чьи лаборатории мы уничтожили, чью репутацию втоптали в грязь публикацией компромата о незаконных экспериментах над людьми.

— Уверен? — спросил я, хотя вопрос был почти риторическим. Коршунов никогда не выходил на связь с непроверенной информацией.

— Двое моих соколиков независимо друг от друга опознали его агентов влияния среди гостей бала, — Родион говорил быстро, но чётко, как всегда во время доклада. — Те самые, что шептали принцу на ухо всякую дрянь про ваш «гарем» и про то, какой вы тиран-собственник. Плюс самого Терехова тоже видели в компании Эрикссона. Не просто мимо прошёл, а разговаривал минут пять.

Я прошёлся по комнате, свободной рукой массируя переносицу. В голове выстраивалась логическая цепочка — простая и очевидная, как все по-настоящему подлые замыслы.

— Мотив понятен, — произнёс я скорее для себя, чем для собеседника. — Мстит за уничтожение его лабораторий и ту публикацию компромата.

— Однозначно, — подтвердил Коршунов. — Терехов недоволен вашим усилением, это мягко говоря. Видит в вас угрозу и хотел убрать, подведя под топор отца Сигурда. Расчёт был на то, что либо принц убьёт вас на дуэли, либо вы его, и тогда конунг Эрик объявит вам кровную месть. В обоих случаях Терехов выигрывает, сам оставаясь в стороне. Красиво задумано, если не считать, что мы ему хвост прищемили.

Красочные образы главы разведки в другой ситуации вызвали бы у меня усмешку, но сейчас было не до того. Я думал о том, как близко муромский князь подобрался к цели. Сигурд действительно едва не погиб. Если бы я не остановил снайперские выстрелы металломантией, если бы не прикрыл его во время боя с мертвецами…