Евгений Астахов – Император Пограничья 14 (страница 25)

И, конечно, барщина… В Пограничье эта система давно сдохла — там каждая пара рук на счету, и никто не станет держать людей в крепостной зависимости. Но здесь, в глубине княжеств, всё ещё процветало средневековье в чистом виде.

Я знал, как работает эта система. Часть помещиков до сих пор заставляла крестьян бесплатно отрабатывать на помещичьей земле. Понедельник, среда, пятница — крестьянин пашет поле барина. Остальные дни — своё жалкое хозяйство. Крепостной. Бесправный. Привязанный к земле, как инвентарь.

Другие помещики перешли на оброк — крестьянин платит дань деньгами или продуктами, но хотя бы распоряжается своим временем. Всё равно крепостной, но уже с иллюзией свободы. Пять рублей в год и мешок ржи — и барин не лезет в твою жизнь. Пока платишь.

И лишь самая прогрессивная часть аристократов додумалась до аренды. Крестьянин снимает землю за плату, как свободный человек. Может работать по найму, торговать, нанимать других. Может накопить и купить собственный участок.

Я собирался в течение года перевести всё княжество на аренду. Не только из гуманизма, но и экономической целесообразности. Цифры не врали. Арендаторы трудились усерднее, потому что работали на себя. Доходность выше. Контроль минимальный — достаточно договора и работающей судебной системы. Никаких побегов, недоимок, враждебности. Рыночные, партнёрские отношения вместо феодального рабства.

Барщина и оброк — это замкнутый круг нищеты. Аренда — возможность роста. Торговли. Промышленности. Будущего.

Но этим молодым боярам я не мог объяснить всё это сразу. Они хотели получить те же права, что имелись у более знатных родов. Право эксплуатировать. Право угнетать.

— Насчёт судебной системы, — после пазу ответил я твёрдо. — Справедливость не зависит от происхождения. Ни судьи, ни обвиняемого. Законы будут едины для всех, и дела крестьян будет рассматривать выездной судья, а не помещик. Боярин или крестьянин — перед законом равны. Совершил преступление — ответишь. Независимо от титула.

Несколько человек нахмурились. Один боярич скрестил руки на груди, губы сжались в тонкую линию. Второй перестал теребить бородку и уставился на меня с недоверием.

— Но это же… — начал кто-то сзади.

— Это справедливо, — перебил я. — И это сыграет вам на руку. Судья не сможет задавить ваши жалобы в адрес более богатых и древних родов. Не сможет вынести решение только потому, что ваш противник — Горчаков или Шереметьев. Закон один для всех. Включая вас самих.

— Вы хотите лишить нас того, за что мы боремся! — вскочил молодой парень в углу, лицо покраснело. — Мы хотели получить права настоящих бояр!

— Права? — усмехнулся я. — Или произвол? Я предлагаю вам больше. Не право угнетать слабых, а возможность строить карьеру на основе своих заслуг. Стать главой приказа, командиром гарнизона, советником князя. Не потому что родились в правильной семье, а потому что лучше других справляетесь с работой.

Круглолицый, крепко сложенный шатен медленно кивнул:

— Наконец-то кто-то говорит о справедливости, а не о древности рода.

— Справедливость — это красивое слово, — фыркнул иной, — но как это работает на практике? Вы обещаете нам должности. А через год решите, что боярин вам не нужен, и назначите на его место крестьянина?

— Если крестьянин справляется лучше — да, — ответил я без колебаний. — Но вопрос не в происхождении. Вопрос в компетентности. У вас есть образование, связи, ресурсы. У вас огромное преимущество перед простолюдинами. Используйте его. Докажите, что вы лучше, умнее, эффективнее. И места будут ваши.

— А если мы не согласны с такими условиями? — спросил кто-то сзади.

Я повернулся к голосу:

— Значит, вам по пути с Воронцовым или Кисловским. Они сохранят для вас старую систему. Где первенец наследует титул, земли и влияние, а второй сын получает военную карьеру, если повезёт. Где всё зависит от связей и древности рода. Где вы всегда будете вторыми. Где старшие братья получат всё, а вам останутся крохи, — пауза. — Я не обещаю лёгкой жизни. Я обещаю справедливость и возможность делом доказать свою ценность, свою компетентность.

Тишина повисла в зале. Несколько человек переглянулись. Худощавый блондин задумчиво потёр подбородок. Крепыш шатен снова заёрзал, но теперь в его глазах читалось не недоверие, а размышление.

— Вы правда в это верите? — тихо спросил молодой боярин у окна. — Или это просто предвыборные обещания?

Я посмотрел ему в глаза:

— Приезжайте в Угрюм. Посмотрите, как я управляю своей Маркой. Там простолюдин может стать офицером. Крестьянская дочь — командиром отряда. Учителем — любой, кто умеет учить, независимо от происхождения. Я не обещаю — я уже делаю.

Зал снова зашумел, но теперь иначе. Не настороженно, а заинтересованно. Кто-то кивал, кто-то спорил с соседом, кто-то записывал что-то в блокнот.

Я дал им минуту переварить сказанное, затем продолжил:

— У каждого из вас есть выбор. Старая система, где вы навсегда останетесь на вторых ролях. Или новая, где вы можете стать во главе. Решайте сами.

Блондин первым поднялся с места и протянул руку:

— Я с вами, маркграф.

За ним встали ещё трое. Потом ещё пятеро. К концу встречи около половины присутствующих выразили поддержку. Остальные молчали, но я видел в их глазах сомнение. Не отказ — именно сомнение. А это уже прогресс.

Война за престол ведётся не только мечами и магией. Иногда достаточно правильных слов, сказанных правильным людям в правильное время. Младшие бояры получили то, чего им никто не давал раньше — шанс.

Теперь посмотрим, как они им воспользуются.

Казармы княжеской гвардии встретили меня запахом оружейного масла, сапожного гуталина и застарелого пота. Высокие потолки, узкие окна с решётками, портреты князей на стенах — всё дышало военной традицией. Здесь служили поколения офицеров, защищавших княжество от внешних и внутренних врагов.

Во Владимире существовала регулярная армия. Небольшая, но всё же — профессиональная сила, чья задача заключалась в охране границ, защите города и крупных поселений через систему крепостей-гарнизонов. Не ополчение, не временные дружины, а постоянные войска с уставом, иерархией и дисциплиной.

Сабуров, как ни пытался, не смог оторвать их для похода на Угрюм. Причин было три.

Первое — после «грамотного» управления нескольких последних князей армия поредела как в численности, так и в качестве. Предшественник Веретинского тратил деньги на дворцовые празднества, а не на жалование солдат, а сам Веретинский — на параноидальные поиски и раскрытие заговоров, казни и акции устрашения. Сабуров набивал собственный карман. Результат предсказуем: лучшие офицеры уходили в наёмники, рядовые дезертировали, новобранцы не получали достойного обучения.

Второе — переброска армии в Пограничье делала княжество уязвимым. Особенно перед Сергиево-Посадским, с которым Владимир долго враждовал благодаря тому же Веретинскому. Границу надо было держать на замке. Оставить её без войск — значит, открыть путь соседям, которые с радостью воспользуются слабостью.

Третье, самое важное — Сабуров не имел легитимности, о которой я так обстоятельно говорил со своими сторонниками. Узурпатор на троне, убивший законного князя. Он не пользовался поддержкой ни народа, ни бояр, ни офицеров. Старшие командиры напрямую ему не отказывали — слишком опасно. Но тянули время под различными предлогами, саботировали приказы, находили причины для отсрочек. Скорее всего, не хотели идти воевать с подданными собственного княжества, участвуя в междоусобице. Поэтому Сабуров задействовал наёмников и боярское ополчение — тех, кого можно купить или принудить.

Я оглядел собравшихся офицеров. Человек пятнадцать в военной форме разной степени парадности. Кто-то в полном мундире с орденами, кто-то в простом камуфляже без излишеств. Лица напряжённые, спины прямые, руки за спиной или на поясах. Офицеры, чьи товарищи пережили разгром под Угрюмом. Деморализованы происходящим хаосом, но всё ещё профессионалы.

Благодаря своевременному докладу Коршунова я заочно знал многих из этих людей. В первом ряду стоял подполковник Ленский — жилистый мужчина с седыми висками и шрамом через правую бровь. Именно он вместе с Акинфеевым арестовал Сабурова при попытке бегства. Месяц назад узурпатор вышвырнул его из гвардии якобы по состоянию здоровья. На самом деле — чтобы освободить место для своего ставленника Ладушкина, убрав конкурента.

Рядом с Ленским — майор Струков, крепкий мужчина лет сорока с квадратной челюстью и тяжёлым взглядом. Его постигла та же участь. Вышвырнут за ненадобностью, когда Сабуров расчищал место для своих людей.

А их руководителя, полковника Щербина, узурпатор и вовсе убил чужими руками. Официально — инфаркт. На деле — устранение неудобного командира, который отказался посылать гвардейцев в Угрюм.

У дальней стены стоял полковник Василий Огнев — командир Стрелецкого полка. Седовласый мужчина за пятьдесят с глубокими морщинами и усталыми льдистыми глазами. Ветеран, служивший ещё при вступлении на престол прежнего князя. Я знал о нём — именно его полк отказался участвовать в походе на Угрюм, сославшись на устав и обязанность защищать народ от Бездушных.

Некоторые офицеры присутствовали вчера на балу. Видели попытку отравления кандидатов. Беседовали со мной о расширении границ Марки, о настоящих врагах — Бездушных, перед которыми междоусобица аристократов теряла смысл.