Евгений Астахов – Император Пограничья 13 (страница 11)

— Ты врёшь!

— Петя, послушай… Они шантажировали его нами. Если откажется, нас убьют. Последнее задание… убить Платонова. Макар не хотел, но выбора не было. Воевода защищался. Твой отец… проиграл.

Слёзы текли по щекам женщиеы, капали на сложенные руки.

— Но воевода… он же герой. Он спас нас. Дал дом. Защищает от Бездушных…

— Я знаю! Думаешь, мне от этого легче? Я ненавижу Гильдию за то, что сделали с Макаром! Превратили доброго человека в убийцу, сломали его! Но и простить воеводу… Он спас нас, вытащил из той камеры, дал новую жизнь. Но он же убил твоего отца! Я сама не знаю, что чувствовать!

Пётр стоял как громом поражённый. В голове не укладывалось — добрый папа, который носил его на плечах и вырезал деревянные игрушки, оказался наёмным убийцей. Воевода-герой, спаситель деревень, защитник слабых — забрал у него отца. Мама всё знала и молчала.

Мальчик пошатнулся, земля словно уходила из-под ног. Весь мир, такой понятный и правильный ещё вчера, рассыпался на осколки, как разбитая чашка на полу.

— Это неправда… не может быть… — прошептал Пётр, пятясь к двери.

— Петя, постой!

Мария протянула к нему руку, но мальчик отшатнулся. Развернулся и выбежал из дома, хлопнув дверью. Женщина осталась сидеть над осколками, глядя на кровь, выступившую на ладони от пореза…

Пётр бежал по улицам острога, не разбирая дороги. В груди горело, в глазах стояли слёзы. Отец — убийца. Воевода — убийца отца. Мать — лгунья. Все оказались не теми, кем казались. Детский мир рухнул окончательно и бесповоротно.

Я сидел в кабинете, изучая последние сводки с фронтов нашей необъявленной войны, когда вошёл Коршунов. Мой начальник разведки выглядел озабоченным — редкое выражение для человека, который обычно излучал спокойную уверенность.

— Прохор Игнатич, у нас тут проблемка с информационным фронтом, — начал он без предисловий, раскладывая на столе стопку листовок. — Владимир нанял целый штат безмозглых писак. Выпускают вот такие поделки.

Я взял верхнюю листовку. На грубо нарисованной карикатуре я был изображён с рогами и клыками, пожирающим младенцев. Подпись гласила: «Безумный тиран Угрюма». Следующая изображала меня в обнимку с Бездушными. Третья — сидящим на троне из человеческих костей.

— Примитивно, — отметил я, откладывая макулатуру. — Прямо-таки оскорбительно, что со мной воют вот ТАК.

— Примитивно, но работает, — возразил Родион. — Наши торговцы докладывают — в деревнях при упоминании вашего имени реакция смешанная. Одни боятся «безумного тирана», другие не верят ни единому слову. Так или иначе, большинство крестьян просто устало от этой информационной войны. Они понимают, что обе стороны врут и преувеличивают. В трактирах говорят: «Барская грызня, а мужику что с того? Платонов со своей правдой, Сабуров со своей, а подати всё равно платить надо». Люди перестают верить вообще кому-либо.

Я откинулся в кресле, обдумывая ситуацию. В Эфирнете мы могли держать паритет — публикации, поддерживающих нас изданий, против вражеских, но простой народ Эфирнет не читает. Герольды зачитывают указы, на рынках распространяют слухи, и всё это контролирует Владимир.

— Нужен независимый голос, — медленно произнёс я. — Кто-то, кому поверят именно из-за его репутации критика всех властей. И, кажется, у меня есть человек на примете…

— Кого имеете в виду? — заинтересовался Коршунов.

— Станислава Листьева. Помните того принципиального блогера, который приезжал с репортажем в Угрюмиху? Он недолюбливает аристократов, но написал честную статью. Его слову поверят больше, чем моему или шестёрки Сабурова.

Дверь открылась, впуская Василису, Полину, моего отца и Захара. На сегодня был запланирован совет по текущим ключевым проблемам, но я решил сначала поднять вопрос информационной войны.

— Предлагаю создать независимую газету, — описав им ситуацию, объявил я.

На мгновение я задумался о Суворине. Медиамагнат контролировал значительную часть информационного пространства Содружества. Один его кивок — и десятки газет запоют нужную песню. После нашей встречи в Смоленске он ясно дал понять, что готов к сотрудничеству. Но я слишком хорошо помнил его слова о Павле Ягужинском, уничтоженном синхронной информационной кампанией. Газета под крылом Суворина была бы мощным оружием, но это оружие в любой момент могло обернуться против меня. Князь Потёмкин через своего медиамагната получил бы рычаг влияния, а я — шёлковые путы. Нет, нужен действительно независимый голос.

Василиса скептически приподняла бровь.

— Газета? Серьёзно? Да кто их вообще читает в наше время?

— У нас есть Эфирнет, магофоны… — поддержала её Полина. — Это же прошлый век!

Захар почесал затылок, явно прикидывая расходы.

— Барин, оно конечно хорошо задумано, да только бумага нынче дорога, типография — вообще золотая, а уж чтоб по деревням развозить… Копеечку это влетит, а толку-то?

Коршунов наклонился вперёд, заинтересованно потирая подбородок.

— Ядрёна-матрёна, а мне идея нравится! Газета доходит туда, куда Эфирнет не дотягивается. Крестьяне, мелкие торговцы, ремесленники — огромная аудитория. У крестьян нет пятидесяти рублей на магофон, но пять копеек на газету раз в неделю они найдут. И главное — даже если Владимир запретит официальное распространение, газеты будут передавать друг другу, читать вслух в трактирах. Попробуй проконтролируй каждую деревенскую харчевню.

Отец кивнул, поглаживая седую бороду.

— В моё время газеты формировали общественное мнение. Правильная подача новостей важнее самих новостей. Помню, как «Владимирский вестник» за месяц превратил уважаемого боярина в изгоя, просто публикуя факты в определённом порядке.

— Но Листьев же принципиальный до мозга костей! — возразила Василиса. — Да, он написал о нас хорошую статью, но это не значит, что он станет работать на аристократа. Он критикует всю систему, частью которой ты являешься.

— Именно поэтому он идеален, — ответил я. — После визита к нам он увидел, что не все аристократы одинаковы, но остался верен своим принципам. Он не стал льстить мне, просто написал правду. Такой человек не продастся ни мне, ни Сабурову. Его независимость — наш главный актив.

Вечером того же дня я сидел перед магофоном, дожидаясь соединения. На экране появился Станислав Листьев — в той же потёртой куртке, которую носил при визите в Угрюм, с тем же скептическим выражением лица за стёклами очков. Фон выдавал скромную квартиру в Сергиевом Посаде — книжные полки, старый письменный стол, никаких излишеств.

— Благодарю за согласие поговорить, господин Листьев. И за честную статью о визите в Угрюм.

— Я писал то, что видел, — сухо ответил он. — Не делайте из этого одолжение.

— Именно поэтому вы мне и нужны. Сейчас информационное пространство превратилось в новое поле битвы, первой жертвой которого стала истина. Владимир называет меня безумцем, я обвиняю Сабурова в узурпации. Народ не знает, кому верить.

— И вы хотите, чтобы я писал «правду»? — прищурившись, сразу догадался журналист. — Которая будет выгодна вам?

— Я хочу, чтобы вы писали правду. Точка. Если она будет против меня — пусть так. Людям нужен источник информации, которому они смогут доверять.

— В Эфирнете хватает разных мнений. Можно найти источник информации на любой вкус.

— Эфирнет читают двадцать процентов населения, — возразил я. — У большей части публики нет доступа к нему. Это прибежище аристократии и обеспеченного среднего класса. Нужно средство массовой информации для тех, кто не может позволить себе магофон. Газету сможет читать каждый грамотный крестьянин.

— Газета? — Листьев прищурился ещё сильнее.

— Независимая газета Пограничья. Вы писали, что аристократы не выполняют социальный договор. Дайте мне шанс доказать обратное. Я предоставлю вам полную редакционную независимость, не буду вмешиваться в содержание. Газета будет расположена в Сергиевом Посаде — нейтральная территория. Я не буду видеть материалы до публикации.

Журналист молчал, явно взвешивая предложение. Я видел внутреннюю борьбу на его лице — с одной стороны, шанс создать действительно независимое СМИ, с другой — страх стать «карманным журналистом» аристократа.

— Кстати, о независимости, — Станислав прищурился. — Вы недавно выступали на «Деловом часе» у Сорокиной. Канал принадлежит Суворину. Почему не обратились к нему? Медиамагнат мог бы создать вам любую газету за неделю.

— Потому что мне не по пути с теми, кто хочет накинуть на меня ярмо, даже если оно позолоченное, — ответил я прямо. — Суворин работает на князя Потёмкина. Любая газета под его контролем будет инструментом Смоленска, а не голосом Пограничья.

— Вы отказались от поддержки Суворина? — в голосе журналиста промелькнуло уважение.

— Я отказался от роли пешки в чужой партии. Мне нужна настоящая независимая пресса, а не ещё один рупор княжеской пропаганды.

Листьев задумчиво кивнул.

— Это меняет дело. Если вы готовы отказаться от лёгкого пути через Суворина… Но что насчёт финансирования? Кто платит, тот и заказывает музыку.

— Целевой фонд на год вперёд, — отозвался я. — Управляет совет попечителей — представитель Угрюма, представитель Сергиева Посада и главный редактор — вы. Решения принимаются большинством. Я не смогу вас шантажировать деньгами.

— Князь Оболенский согласится? — задумчиво спросил Станислав.