Евгений Анташкевич – 33 рассказа о китайском полицейском поручике Сорокине (страница 11)
Он стал устраиваться у огня, Элеонора внимательно смотрела на него.
– Чем больше ешь на ночь, – пояснила она, – тем больше хочется утром, это я поняла здесь, в дороге. А вы почему такой?.. – И она замолчала, не договорив.
На обратном пути из штаба у Сорокина в голове было три мысли: об убитых родителях и брате, о том, скажет ли он об этом Элеоноре, и о том, знает ли она корреспондента Ивáнова. Второй вопрос показался ему почему-то трудным. Он понимал, что если правда, что его родных нет в живых, то этого уже не исправишь, а если это всё же ошибка, то он своим рассказом будто похоронит их, и он думал, что, может, будет лучше об этом промолчать. Но он посмотрел на Элеонору, и всё получилось само собой.
– Мне сказали, что здесь в обозе несколько недель назад от случайного снаряда погибли мои родители…
Элеонора отодвинула протянутый ей котелок и вдруг спросила:
– Это вам сообщил журналист Ивáнов? Он проезжал мимо нас…
Сорокин был поражён, оказывается, второй и третий вопросы отпали сами собой.
– С Ивáновым, у него легкая фамилия и трудное имя, я знакома с Омска, мы обменивались информацией, и он мне помогал что-то понять, какие-то ваши русские сложности, а про гибель семьи известного сибирского кадета Сорокина я слышала… поражала нелепость случая…
– И вы не сказали?
– Не обижайтесь, Мишя, во-первых: имя Сорокин – это как в Англии Браун, а во-вторых, как я могла вам сказать, если я сама ничего не видела, а теперь вы всё сами знаете от своих…
Сорокин сидел и глядел в черноту полупустого, остывающего в его руках котелка.
«А она права, леди Энн, она права», – повторял он, его поразили ум и прозорливость этой маленькой женщины.
«Постой, а почему маленькой?» Он удивился, он же до сих пор не видел её, кроме как сидя на санях: она сидела и сейчас, но, глядя на её маленькие руки, он понял, что впечатление, которое у него сложилось, скорее всего, верное.
– Я понимаю, вам сейчас сложно, и никакие слова утешения не помогут, я чувствую, – она помахала открытой ладонью перед носом, – что в штабе вы уже помянули ваших родных… я хочу, чтобы вы сейчас выпили со мной за надежду. – Она секунду помолчала. – На войне так много нелепостей и случайностей, что это оставляет возможность надеяться.
Сорокин поднял глаза от котелка – вокруг костра уже опустело, хозяева саней укладывались спать, они сняли часть поклажи, подтащили сани ближе к огню и – Сорокин даже не заметил этого – подбросили дров, и костёр горел ярко и жарко. Всё происходило как бы помимо него и Элеоноры, и стало понятно, что до них никому нет дела.
– Ну что, Мишя… – услышал Михаил Капитонович и почувствовал, что Элеонора что-то уткнула в его локоть, – у меня даже стакан есть.
Сорокин вздрогнул:
– Да, леди Энн, конечно… я очень вам благодарен…
– Только вы не подумайте, что я… – Элеонора смотрела на него прямо, – мне на самое дно, я совсем не умею пить, а вам надо, и надо ложиться спать.
Сорокин взял стакан и вынул из фляжки пробку.
– Хватит, достаточно, мне самую капельку, я не хочу, чтобы кто-то подумал…
Сорокин плеснул на дно и подал Элеоноре, подумал, воткнул ложку в котелок и тоже протянул ей.
– Спасибо, я сыта, я только смочу губы, и вам останется побольше.
Михаил Капитонович почувствовал запах виски и сразу ощутил голод.
– Вам сначала надо поесть, Мишя.
И тут Михаил Капитонович вспомнил, чертыхнулся и полез в карман.
– Вот! Это просил вам передать ваш любимый Огурцов.
– Что это? – спросила Элеонора и взяла из рук Сорокина кусок сахара. – Какой он милый… – она поднесла стакан к губам, – я только смочу губы.
Виски действительно только смочило ей губы, она облизнула и подала стакан Сорокину. Михаил Капитонович долил и с благодарностью посмотрел на Элеонору.
– Пейте, пейте! И смотрите, к нам кто-то идёт!
Сорокин выпил, заел ложкой кулеша и оглянулся, к ним приближался Огурцов.
– Покушали, ваше благородие? – спросил Огурцов и повёл носом. В холодном стоячем воздухе чувствительно пахло спиртным. Сорокин вопросительно глянул на Элеонору, и та незаметно кивнула. Михаил Капитонович поднял стакан к свету, налил и протянул Огурцову.
– Премного благодарен…
«…барин!» – про себя договорил за Огурцова Сорокин.
Огурцов одним духом выпил и утёрся кулаком.
– Присаживайся, Дмитрий Михайлович, – предложил Сорокин.
Огурцов подошёл к саням, ухватил какой-то мешок, бросил на снег и сел напротив.
– Гнедого обустроил? – спросил Сорокин.
– Как есть, ваше благородие! Имеется у меня один… он в энтом деле разбирается… так и накормил, и напоил, и даже гриву расчесал, потому, мыслю, Гнедой наш в ласке и сытости! – Сказав это, Огурцов взял пригоршню снега и обтёр лицо. – И как вы, ваше благородие, так угадали? Я також назвал его Гнедком…
Элеонора и Сорокин увидели исходивший от лица фельдфебеля пар.
– Однако ж вам, надо полагать, и почивать пора: и вам, и барышне, тока к огню поближе садитесь, до утра тепла хватит, – сказал Огурцов, поднялся и добавил: – А я подежурю, а если што, вас кликну!
Сорокин, было, намеревался поинтересоваться, как Огурцов оказался так далеко от своей Псковщины, но тот уже повернулся и пошёл к своему костру.
Сорокин начал укладывать мешки.
– Вы их положите так, чтобы мы могли на них сесть спинами друг к другу, и будем спать, – тихо сказала Элеонора.
– А вам удобно будет спать сидя? – спросил Михаил Капитонович.
Элеонора улыбнулась.
«Какая у неё чудесная улыбка!» – невольно подумал Сорокин.
– Мишя, я так сплю уже которую неделю, положу один мешок под себя, другой поставлю к…
– саням, – по-русски подсказал ей Михаил Капитонович.
– …или к дереву… – Она не успела договорить, как над её головой что-то коротко свистнуло и ударило в ствол ближнего дерева. Сорокин не сразу понял, что это было, но инстинктивно бросился на Элеонору, повалил её и ногой стал закидывать костёр снегом.
– Что вы делаете, Мишя, – с трудом выговорила придавленная Элеонора.
– Тихо, Энн, прошу вас, – прошептал Сорокин, не переставая грести ногою снег к костру, – по нас стреляли…
– Так бывает каждую ночь. – Она освободила из-под его локтя лицо и стала его отталкивать.
– …разве вы не поняли? – договорил Сорокин.
– Не гасите костёр, мы замёрзнем, – умоляющим голосом попросила она, – так бывает часто, почти каждую ночь!.. Вы слышали выстрел?
«Нет!» – ответил ей про себя Сорокин.
– Нет! – повторил он вслух.
– Вот видите, значит, стреляли откуда-то очень далеко, это шальная пуля.
Сорокин встал на колени, Элеонора села и прикрыла рот ладошкой. Сорокин увидел, как от смеха вздрагивают её плечи.
– Вы такой быстрый, Мишя, к пулям я привыкла, а… – она беззвучно смеялась, – а к такой быстроте – нет!
Михаил Капитонович стоял на коленях и не знал, что делать. Соседи по саням обустраивались на ночлег, как будто ничего не произошло.
– Укладывайте мешки… – Элеонора промокала варежкой слёзы.
– Я только хотел…
– Ничего, ничего, Мишя, будем считать, что теперь я вас знаю уже совсем хорошо!
Смущённый Сорокин встал, отряхнул колени и стаскивал один к другому мешки; Элеонора тоже встала, он взглянул на неё и понял, что не ошибся: в мешковатой, с чужого плеча, шубе она выглядела миниатюрно. Михаил Капитонович оглянулся по сторонам и увидел, что из вдавленного следа, где совсем недавно перетаптывался Огурцов, торчит угол какой-то бумажки, он поднял, поднёс к огню и разобрал слабо-синий типографский шрифт: «Господа белые… вы зря драпаете, вокруг вас та же Россия…» Сорокин скатал шарик и бросил в огонь, шарик полежал, окутался дымком, стал расправляться и ярко вспыхнул.