Евгений Анташкевич – 33 рассказа о китайском полицейском поручике Сорокине (страница 13)
Над обозом вились дымы костров, обозники торопились кончить ночлег, что-то съесть и были готовы тронуться, как только пойдут передние сани. За суетой вокруг Элеоноры Сорокин, только когда на него упала тень, увидел вставшего над ним и костром всадника.
– Вы Сорокин? – крикнул запыхавшийся бледный, с яркими от мороза щеками, одетый в гражданское пальто и юнкерскую фуражку юноша.
– Да, а вы кто?
– Вам срочно в штаб! – не в меру громко выкрикнул юноша, сунул Сорокину пакет, откинул за спину конец башлыка, намотанного поверх фуражки, и стал заворачивать лошадь.
– А что? Кто? – успел спросить Сорокин, но всадник уже нахлёстывал тощую, голодную лошадь в обратную сторону.
«Чёрт! Как не вовремя!» – Он посмотрел на Элеонору.
Рядом уже стоял хозяин саней.
«Ведь не довезут, бросят по дороге!..» – со злобой подумал он.
– Вы не беспокойтесь, ваше благородие, сколь жива будет, повезём, вы тольки ворочайтесь, а то женка моя от страху сомлела! А там, глядишь, и конягу свово подкормите, и дамочке снадобьев каких добудете!
Сорокин бросил в костёр ветку, которой мешал снег в котелке, и пошёл к Гнедому. Уже влезши на него, он увидел, что на покрывавшем сани тряпье рядом с Элеонорой лежит фляжка.
«Надо спирту набрать или самогону», – подъехал он, и подхватил.
Слева с юга они услышали шум мотора.
– Сейчас проедет, напылит, надо накрыть уху и провизию, – сказал Михаил Капитонович и достал из авоськи сложенную газету. Гога собрал остатки продуктов, положил рядом с ведром, Михаил Капитонович накрыл всё газетой и придавил углы камешками. Через несколько минут мимо них в посёлок проехал американский «студебекер» и поволок за собою высокий шлейф густой тонкой пыли.
– Сейчас бы перебраться на тот берег, а то потом эту пыль из одежды не выколотишь!
– Видно, уже поздно. – Гога поднялся на ноги. – А ничего страшного, Михаил Капитонович, ветер как раз от нас.
Ветер действительно относил пыль на ту сторону дороги.
Гога убрал газету, сел и взялся за ложку.
– А что было дальше? – спросил он, бросил в огонь последний пучок люпинов, махнул рукой, отгоняя дым и комаров, взял фляжку, булькнул оставшейся водкой и попросил у Михаила Капитоновича стакан.
– Дальше?! – задумчиво промолвил Михаил Капитонович. – Дальше меня попросили опознать шестерых убитых ночью… это уже в штабе, когда я добрался.
Гога вопросительно посмотрел.
– Огурцовские напали на штаб, но нарвались на охранение, и шестеро были убиты.
– Они что, к красным, что ли, присоединились?..
– Да! Только это выяснилось уже позже, намного позже. Сначала думали, что просто за жратвой пожаловали, ну и нарвались, а…
– Вы их узнали? А Огурцов?
– Огурцова между ними не было, но этих я узнал, всё же больше месяца с ними в одном эшелоне ехал…
– А леди Энн? Элеонора?
– Леди Энн я не нашёл.
– Как?
– Да вот так! Я вернулся в обоз, я думал, что он продвинулся вперёд, и только позже узнал, что за штабом с боковой дороги вклинились ещё беженцы и сани моих попутчиков и Элеоноры вместо того, чтобы продвинуться, застряли, а я не доехал.
– И как?
Михаил Капитонович не ответил, взял пачку, вытряхнул на газету рассыпанный табак, вынул папиросу и закурил.
– Давайте-ка мы… заканчивать здесь… сейчас народ пойдёт на работу в огороды, а мы вроде как прохлаждаемся… Тут этого не любят…
Гога стал озираться, вроде как надо было собирать вещи, а вещей почти не было, и было нечего собирать, кроме двух пустых бутылок из-под водки и ведра с остатками ухи.
– Вылить?
– Да зачем же, донесём, там на дне много рыбы!
Они поднялись, Гога взялся за ведро, Михаил Капитонович завернул остатки еды и в отдельный кусок газеты свежую рыбу и всё положил в авоську.
– Вы не торопитесь?
– Куда? – ещё озираясь вокруг себя, спросил Гога.
– Куда-нибудь не торопитесь? Вы ведь приехали сюда, а здесь тупик, дальше некуда ехать: или оставаться, или возвращаться – откуда вы приехали. Дальше пути нет!
В этот момент послышался шум того же «студебекера», только со стороны посёлка.
– Что-то он быстро в обратную сторону… Накройте ведро.
Гога прикрыл ведро полой пиджака и повернулся спиной к дороге.
– Ничего, ветер не переменился…
После того как проехал «студебекер», Гога двинулся в сторону дороги, но после слов Михаила Капитоновича о том, что «дальше пути нет», остановился и стал на него смотреть округлившимися глазами.
– Что вы на меня так смотрите? – спросил Сорокин. – Вы же зачем-то сюда приехали?
– Да-а! – задумчиво протянул Гога.
– Что, забыли зачем? Или уже спите на ходу? Или на вас водка так подействовала? – Михаил Капитонович взошёл на насыпь кювета, бросил и растоптал развалившуюся папиросу и тоже остановился.
Гога тряхнул головой.
– Вы, Михаил Капитонович, так рассказывали… Я был будто и не здесь, а там, в тайге, под Иркутском, а здесь… – Он оглянулся на унылый в сером свете утра пейзаж с придорожными люпинами и свинцовой речкой. – Я действительно будто проснулся и… – Гога шагнул в сторону Сорокина, – я, когда отбывал, то вычеркнул все воспоминания о Харбинé, о тех годах, а тут мы вспомнили…
– Ну, если так, значит, водка!
СИНИЙ ПИОН
Светлана Николаевна услышала, что едет машина, сбросила на одну сторону счёты и пошла на задний двор.
Водитель и сопровождающий быстро перекинули ящики, мешки и кули, расписались в квитанциях, и она расписалась, и пошла закрывать. Она вернулась, завернула четверть головки сыра и задумалась, потом встряхнулась, улыбнулась и повела плечами. На прилавке уже стояли две «паллитры» спирту, буханка серого хлеба, куль с картошкой и кулёк с луком. Она добавила две пачки папирос, две банки икры и горбуши – крабов он не переваривал – и упёрлась взглядом в кулёк с луком. «Ох и дух от него! – подумала она и тут же хмыкнула с улыбкой: – Ну и пусть, не помирать же от цинги! А дух я перебью мятой!» Она заглянула в сумочку, где лежала вчерашняя выручка, и рядом сунула аккуратно согнутые пополам квитанции.
Сегодня был законный для всех выходной день. Она знала, что сегодня её лавка понадобится только нерадивому, потому что все радивые на огородах: вот-вот середина лета и самый короткий летний месяц – июль. Здесь это так, потому что в начале первого летнего месяца, июня, ещё заморозки, а в конце последнего, августа, уже заморозки, поэтому июль – самый короткий, потому что его надо провести на огородах. Она достала из-под прилавка большой навесной замок-собачку и решила: «Пусть сегодня кому понадобится, разобьются об этот замок, а завтра я как-нибудь отбрешусь!»
Она вышла из лавки, в которую пришла полчаса назад, и не оглядываясь, пошла на южную оконечность посёлка.
Она шла быстрым шагом, на дороге уже села пыль после «студебекера», она торопилась, у её Михаила Капитоновича сегодня именины. Слева от дороги за неровными заборами вросли в землю под самые окна деревянные избы. Когда она только-только приехала сюда, эти избы её удивили, но муж объяснил, что здесь дома строят на вечной мерзлоте и они за несколько лет опускаются, как он сказал – «садятся».
Серые избы, серое утро, незаметно сменившее чуть более серую ночь.
Она давно перестала пытаться определить черту, когда кончается магаданская, как её называют местные, белая ночь и наступает день – если из-за облаков выглянет солнце, вот и день.
На глаза под ногами попадались чёрные, фиолетовые и серые камушки гравийной дороги, справа на берегу речки густели сиренево-зелёные люпины. На том берегу росли низкие лиственницы, наполовину жёлтые, всегда готовые к осени, к тому, чтобы осыпаться. А зимой они серые, как выброшенные на улицу после новогодних праздников облетевшие ёлки, с остатками мишуры и ваты.
Она быстро шла, опустив голову, готовая к тому, что из-за какого-нибудь забора, несмотря на раннее утро, её окликнут: мол, «что, Светка, сегодня твоя лавка не работает?». Ей очень не хотелось останавливаться и что-то говорить и не хотелось, чтобы кто-то видел, куда она идёт. Она не боялась, в Эльгене кто хотел – знал, к кому она идёт на южную окраину поселка, но ей не хотелось останавливаться и зря простаивать с никчемными разговорами. Она замужем, а ходит к Михаилу Капитоновичу. А ведь иногда она спрашивала себя сама: а как же муж? И отвечала – муж? А что – муж? А где – муж? Был муж, да весь вышел! Всё шуршал газетами и в тетрадку записывал… никогда этим не интересовалась. Просто человек! Её муж был просто человек! Служил. Учился грамоте, хотел выбиться в люди, и выбился, получил лейтенанта и из вертухаев стал опером. Человек как человек. Как все, как люди! А много ли она знала людей? Тех, которые по ту сторону забора, и тех, которые по эту. По эту – вертухаи. Их те, которые по ту сторону забора, звали «вертухаи», и они сами себя звали «вертухаи», со снисходительными улыбочками, наверное, понимали, что гордиться особо нечем, просто работа, просто служба, просто – хлеб.
А другие, что по ту сторону забора: чёрные, страшные, всегда голодные, с воспалёнными глазами и трясущимися то ли от страха, то ли ещё от чего руками, она их боялась. И были они зэками – ворами и убийцами и – врагами народа. Ей было страшно! А особенно ей становилось страшно, когда её муж, уже будучи лейтенантом, начинал водить дружбу с кем-нибудь из врагов народа и приводил домой: мол, они грамотные! Тогда они долго сидели с ярко горящей лампой и листали и читали книжки из библиотеки и газеты. Тогда она этих чёрных кормила и боялась поднять на них глаза и смотреть, как они едят, как не люди.