Евгений Анисимов – Собрание сочинений. Том 1. Государственные преобразования и самодержавие Петра Великого в первой четверти XVIII века (страница 4)

Следует заметить, что идея государственных преобразований, выраженная Петром в торжественной речи 22 октября 1721 г., к этому моменту уже воплощалась. Как это происходило – и будет рассказано в книге. Но предварительно нелишне дать общую оценку всей ситуации, в которой начались реформы центрального и высшего аппарата в конце Северной войны.

Несомненно, что Петровским реформам предшествовал серьезный структурный кризис, в котором оказалась Россия, ее социально-политическая организация, культура, ее государственность в конце XVII в. (Каменский (1994), с. 137–152). Проявления этого кризиса были остры и потенциально опасны для будущего страны. При этом допустимо, что этот кризис был, в сущности, продолжением кризиса XVII в., корни которого уходят еще дальше, во времена, предшествовавшие Смуте начала XVII в. (об этом писал В. М. Панеях, см.: Власть и реформы, с. 92–110). В экономической сфере в конце XVII в. кризисные черты не были ярко выражены, но они были уже заложены в основе экономики, точнее – в темпах экономического развития. Последующие события, и прежде всего горячка бурного промышленного строительства в начале Северной войны, показали, что в конце XVII в. Россия уже серьезно отставала в промышленном развитии от крупных европейских держав, в том числе и Швеции, и была вынуждена ввозить железо и оружие для нужд армии, что в конечном счете ставило под сомнение не только имперские амбиции власти, но и безопасность страны.

Гораздо сильнее кризис проявился в политической, социальной и военной сферах. События начала царствования Петра ознаменовались острым династическим кризисом, кровавым бунтом стрельцов в мае 1682 г., политическим противостоянием группировок Нарышкиных и Милославских в течение семи лет, с 1682 по 1689 г., и, наконец, мятежом стрелецких полков в 1698 г. Вернувшийся в этот момент из‑за границы Петр крайне болезненно воспринял происшедшее. Он был убежден, что корни крамолы не вырваны до конца, что ненавистная ему «старина», как и в детстве, угрожает его физическому и политическому существованию. Петр прибегает к традиционным мерам борьбы с оппозицией, которые при Иване Грозном назывались кратко – «перебор людишек»: следуют массовые жестокие казни, опалы, конфискации, ссылки, смещение с важных постов ряда крупных деятелей. Одновременно происходит выдвижение на первые роли людей незнатных, но преданных царю, первым из которых становится простолюдин А. Д. Меншиков.

Кризис военный был не менее острым, чем политический. Он наметился давно и свидетельствовал о потере боеспособности русской армии, которая во второй половине XVII в. почти не одерживала побед над не самыми сильными в военном смысле соседями – татарами, турками и поляками. Этот кризис завершился сокрушительным разгромом русской армии под Нарвой в самом начале Северной войны. Истоки хронических военных неудач были в том, что разрушился фундамент, на котором с давних пор стояла русская армия, – поместная система. Поместье как главный источник обеспечения служилых людей претерпело серьезные изменения. Эта форма временного землевладения в течение XVII в. эволюционировала в сторону сближения с вотчиной – наследственным владением служилого. Иерархия поместных окладов – основа традиционной службы – начала распадаться. Это обстоятельство, как множество других, привело к тому, что помещик, служилый человек, был не заинтересован в службе «с земли». Неудачны оказались и попытки реформировать армию путем создания «новоманирных» полков, ибо основа обеспечения офицеров и солдат этих полков была все та же – поместное владение. Пришли в упадок и прежде лучшие, элитные полки стрельцов, политическая надежность которых вследствие распространения в их среде преторианских настроений резко понизилась, а боеспособность из‑за активной торговой деятельности стрельцов стала незначительной.

Итак, военный кризис имел в своей основе серьезные социальные причины – кризис всей служилой, чиновной системы, в которую было сведено почти все русское общество, начиная с бояр и кончая холопами. Организация «Государева двора», как и уездных служилых корпораций – «города», разваливалась под воздействием политических и экономических факторов. Попытки реформировать социальную и военно-служилую организацию, предпринятые при Федоре Алексеевиче и Софье, не оказались эффективными и кардинальными настолько, чтобы предотвратить углубление общего кризиса. То же самое можно сказать о переменах в сфере культуры. Здесь шел мучительный процесс отторжения постулатов традиционализма. Проявления политических, военных, социальных, культурных аспектов кризиса сочетались с крайне болезненным для русских людей кризисом традиционного мировоззрения, идеологии, духовной сферы. Раскол с его ожесточенной борьбой, кострами, на которых одни православные сжигали других, был самым зримым, эсхатологически страшным проявлением кризиса в духовной сфере, в мировоззрении. Накануне Петровских реформ был налицо совокупный, структурный по сути кризис русского общества. Выходом из него и стали крупные военные, социальные и государственные преобразования Петра I.

Здесь неизбежно возникает вопрос о личностном факторе в истории реформ. Если кризис налицо, созрел, то он должен неизбежно разрешиться независимо от того, появился Петр I или нет. «Ветер истории» уже дул в направлении реформ, и многие деятели времен царя Федора и Софьи его явственно ощущали. Можно предположить, что без Петра I средства выхода из кризиса были бы иными, возможно постепенными и не такими жестокими. Но существование Петра как самодержца все изменило. Влияние его личности, интеллекта, политических и психологических установок оказалось невероятно большим для хода, темпов, проявлений реформ. Намерения начать преобразования были обусловлены не только тем, что царь ясно осознавал многие проявления кризиса, но и тем, что он полностью, бескомпромиссно отрицал старомосковский, традиционный образ жизни. Истоки неприятия того, что Петр с ненавистью называл «стариной», «варварским обычаем», коренились в трагической судьбе юного царя, фактически свергнутого с престола в мае 1682 г. и не имевшего долгие годы какой-либо политической перспективы. Вся его юность прошла в атмосфере ненависти, страха, скрытой борьбы с Софьей, в ожидании возможной драматической для него развязки. Да и позже, уже придя к власти в 1689 г., он не без оснований опасался заговоров и бунтов со стороны бояр, многие из которых были противниками его клана. Известно, что, отправляясь в длительное путешествие за границу в составе Великого посольства, он взял с собой цвет молодежи – сыновей крупных бояр, и не только для того, чтобы обучить их кораблестроению или мореплаванию, но и «адамантами верности их отцов» (Нартов, с. 11). И хотя информация об этом известна нам из «анекдота» Нартова, доверять ей можно – практика заложничества была в традициях Востока и имела распространение и в России в тех случаях, когда шла речь о гарантиях заключенных с восточными соседями договоров. В итоге тот заряд ненависти к старому укладу жизни и символизирующим его бородатым боярам и стрельцам, по словам Петра I, «саранче кровожадной», который царь вынес из своих детских и юношеских лет, стал важным психологическим стимулом в его реформаторской деятельности, способствовал его радикализму. Так, в литературе уже высказано то соображение, что в строительстве Санкт-Петербурга проявилась не только рациональная предусмотрительность царя, стремившегося построить город, порт, столицу и тем самым освоить и закрепить за Россией пустынные невские берега, но и максималистское желание начать свою жизнь заново, вдали от традиционной, враждебной ему Москвы. Петербург создавался отчетливо как антипод «варварской» Москве, он противопоставлялся старой столице как город, обладавший иными, лучшими (читай – западными) чертами. Уточнение, заключенное в скобки, крайне важно для понимания реформ.

Поездка за границу, длительное пребывание в Голландии и Англии – странах, в то время технически очень развитых (а это было решающим критерием в тогдашнем европейском понятии культуры), упрочили отвращение Петра к русской традиционной жизни. Он считал «старину» не просто опасной и враждебной лично ему, царю Петру из клана Нарышкиных, но и тупиком для России, ее «варварские обычаи» были для Петра свидетельством очевидного технического, военного, культурного отставания России от других европейских стран. Западная же модель жизни во всем ее многообразии – от орудий труда до государственных институтов и мелких черточек быта – стала для него образцом, по которому он переделывал свою страну, беспощадно расправляясь со «стариной».

Важен еще один факт, поясняющий это. Петр, отстраненный от власти в 10 лет, оказался в Преображенском, вдали от Кремля, от той культурной среды, которая одновременно и стесняла личность царевича, и воспитывала его. Он обрел полную свободу, отразившуюся на его весьма своевольном нраве. Кроме того, царь не получил, подобно своему отцу или старшему брату Федору, традиционного православного образования, позволявшего им на равных с церковными иерархами разбираться в сложных вопросах веры, церковной литературы и культуры. В итоге мир его отцов, помимо политического его аспекта, оказался чужд ему и как явление культуры. Петр не усвоил той совокупной системы ценностей, которая была присуща традиционной русской культуре, основанной на православии и гордом сознании исключительности православного духа и образа жизни. Наоборот, Петра втянула в себя типично протестантская модель существования в реальном, прагматическом мире конкуренции и личного успеха, которую и освящал такой не похожий на православного протестантский Бог. Этой модели жизни Петр во многом и следовал в своей деятельности. Так появилась и развилась идея вестернизации. Внедрение ее в России привело, с одной стороны, к неизвестной для допетровской России открытости общества, перенимавшего с Запада все самое новое, хорошее (как, впрочем, и вполне плохое), а с другой стороны, к тому явлению, которое в современной историографии называется «догоняющей моделью» развития: непрерывную, подчас на пределе сил общества, гонку за наиболее развитыми странами, а также острое, болезненное сознание отставания, которое может привести Россию к гибели. Противовесом этому мировосприятию стала консервативная по сути идея некоей исключительности России, особого «русского пути» в истории.