Евгений Алексеев – Назад в СССР: Классный руководитель. Том 5 (страница 57)

— Ну как же. Партсобрание в актовом зале!

— Какое собрание? Его же должны были в 16 часов проводить. После обеда!

— Перенесли. Приехал представитель райкома, он не может в 16, у него важное заседание. Только утром может. Идёмте быстрей.

Меньше всего я хотел попасть именно сейчас на собрание в таких убитых чувствах, но отказаться не мог.

Когда вошёл в актовый зал, то увидел сидящих на первом ряду несколько важных гостей, которые отношения к нашей школе не имели: наш прежний директор Громов, Сибирцев, Поздняков, новый ректор МГУ, и даже Хорст фон Шмитц, государственный советник по культуре ГДР.

Поздоровался с ними, пожал всем руки. И отправился по ступенькам на сцену. Там стоял длинный стол, покрытой бархатной бордовой скатертью. Председателем в центре восседал Назаров, с правой стороны — Перфильева, а Таисия заняла место слева. Я сел с другой стороны на пустое место, обратив внимание, что с другой стороны сидит не знакомый мне мужчина, немолодой, очень солидный, одетый в отлично сидевший на нем тёмный костюм, бордовый галстук, и я понял, что это представитель райкома.

Полина Комиссарова, как секретарь, открыла собрание, представила присутствующих. Инструктора райкома звали Агапов Михаил Павлович. Огласили повестку дня. Первым пунктом шла обязательная «идеологическая накачка», обсуждение решений пленума ЦК КПСС, задачи по воспитанию молодёжи. Вторым пунктом: хозяйственные и учебные задачи: отчёт об успеваемости, подготовка к 1-му мая и особенно к Дню Победы. И только третьим пунктом поднимался вопрос, который формулировался очень витиевато и расплывчато: обсуждение кандидата в члены партии. Мою фамилию не назвали, но я и так понял, что говорить будут только обо мне.

Когда все эти муторные доклады, которые прочитал директор, за ним Перфильева, а потом и Таисия, закончились, Полина огласила третий пункт: обсуждение кандидата в члены партии, Олега Николаевича Туманова.

— Слово предоставляется Громову Арсению Валерьяновичу.

Наш прежний директор поднялся, и я поразился, каким елеем он начал поливать меня.

— Ну что я могу сказать об Олеге Николаевиче? Я рекомендовал его в члены партии, и не жалею об этом. Талантливый учитель-методист. Когда я сделал его классным руководителем, он быстро завоевал уважение и любовь всего класса, который был одним из самых сложных в школе. Он преподаёт уроки физики и астрономии. И знаю, что благодаря ему несколько учеников стали победителями городских и районных Олимпиад. Он умеет вдохновлять ребят, не просто даёт информацию, а умеет заинтересовать учеников необычными примерами из жизни. Плюс, как классный руководитель, он поставил музыкальный спектакль, который показал в Берлине. И я знаю, что с большим успехом. Туманов — идейно зрелый наставник, проводит политику партии у молодёжи.

Конечно, Громов относился ко мне хорошо и очень сильно мне помог. Но под градом этих льстивых слов я смутился, ощущая, как у меня заполыхали жаром кончики ушей, я сидел, опустив голову. Словно меня ругали, а не хвалили.

Вторым выступил Сибирцев, и продолжил описывать мои личные и профессиональные качества в превосходных степенях:

— Олег Николаевич — человек очень мужественный, сильный, — отчеканил подполковник. — Бесстрашно вступает в бой за дело справедливости, против всяких мразей, которые нарушают закон. Он помог милиции раскрыть несколько преступлений, обезвредил бандитов. За что мы выдвинули Туманова на правительственную награду, которую ему вручил в Кремле сам генеральный секретарь партии Леонид Ильич Брежнев.

Я бросил быстрый взгляд на Назарова, но выражение его лица совершенно не изменилось, словно окаменело, как у статуи, а глаза как будто скрыла плёнка. Скорее всего, он обо всем этом знал.

— Хочу заметить, — продолжил Сибирцев. — Олег Николаевич был незаконно арестован, ему выдвинули обвинение в преступлении, которое он не совершал. И он показал себя невероятно стойким и мужественным перед лицом продажных милицейских чинов. Это прекрасное свойство характера для коммуниста. Те представители власти, которые практиковали фабрикацию дел, арестованы и наказаны по всей строгости закона. И в этом тоже есть заслуга Олега Николаевича.

Всё, что сказал Сибирцев, конечно, было правдой, но мне почему-то казалось, что я не достоин этих похвал, что все это лишнее, ненужное.

Выступил Поздняков, новый ректор МГУ, повторил то, что он написал в моей новой характеристике, когда Грачева арестовали за взятки.

— Я знаю Олега Николаевича с тех пор, как он был студентом МГУ. Окончив с отличием отделение астрономии, сдал блестяще экзамены для поступления в аспирантуру. Его кандидатская диссертация великолепна, при незначительной доработке он вполне может сделать из неё докторскую. Как доцент физико-математической кафедры Туманов читал лекции студентам и пользовался у них огромным уважением. Принципиальный, бескомпромиссный человек в вопросах качества знаний и профессиональной этики. Это свидетельствует о том, что Олег Николаевич станет прекрасным продолжателем дела партии, проводником не только знаний, но и пропагандистом коммунистических идей.

Поздняков сел на своё место, улыбнулся мне одобряюще, и я вспомнил, что он звал меня обратно в университет. И, кажется, надеется на это и сейчас.

Затем с сильным акцентом начал говорить Хорст фон Шмитц.

— Герр Туманов оказать наша стране неоценимые услуги. Благодаря ему был предотвращен покушение на руководителя нашей страны. За что генеральный секретарь Эрих Хонеккер присвоил Туманов высочайшее звание: «Герой ГДР», вручил орден Карла Маркса! Самый высокий награда наша страна. Также герр Туманов, рисковать жизнью, сумел обезвредить банду, они хотеть красть из музей «Зелёные своды» драгоценности на огромную сумму.

Все эти пафосные речи действовали мне на нервы. Возникало стойкое ощущение, что я лежу в гробу и обо мне, как о покойнике, говорят только хорошее. Хотелось вскочить и крикнуть: да прекратите меня восхвалять! И судя по скучающему виду инструктора райкома, он уже знал обо всем. И подобное мероприятие выглядело формальностью, для галочки.

И я никак не мог понять, к чему все этот ливень из елея? Ведь меня уже приняли в кандидаты в члены партии? На кой чёрт это проводить ещё раз? Но потом Полина Комиссарова произнесла фразу, которая ввергла меня в ступор:

— Проводим голосование. Кто за то, чтобы принять в члены Коммунистической партии Советского союза Туманова, Олега Николаевича.

Поднялся «лес рук». Ну не совсем «лес», но руку подняла даже Перфильева, и, конечно, директор.

— Хорошо, принято единогласно. Протокол собрания с ходатайством о приёме в партию Олега Николаевича Туманова будет направлен в вышестоящий районный комитет, который примет окончательное решение.

После этого подал голос, наконец, важный райкомовский гость:

— Ну что ж. Я присоединяюсь ко всем выступающим, и думаю, что ходатайство администрации школы о сокращении кандидатского стажа Олега Туманова, и приём его в члены партии, приуроченный к Дню Победы, будет одобрен.

Вот это изумило больше всего. Оказывается, Назаров подсуетился и вместо того, чтобы отправить в райком решение об исключении меня из кандидатов в члены партии, он заменил на предложение принять меня в партию даже раньше, чем закончится кандидатский стаж? Откуда такая благосклонность? Решил подкупить меня что ли?

После окончания собрания, Агапов расписался в протоколе, пожал мне руку. И сошёл со сцены. Медленно и важно удалившись из зала.

Когда все стали расходиться, я нагнал Сибирцева в фойе и решился задать ему вопрос о Мельникове. Знает ли он что-то об его деле?

— Знаю, — хмыкнул он. — Это тайна следствия, конечно. Но тебе скажу. Адвокат Мельникова развернул такую бурную деятельность, жалуясь на все нарушения, что я думаю, вообще с Кирилла Петровича снимут все обвинения. Пройдёт по касательной, как свидетель. Так что, можешь не волноваться, твоего будущего тестя скоро отпустят, — он одобрительно похлопал меня по плечу и собрался уходить.

Я не стал ему говорить о том, что Марина ушла от меня, и Мельников станет тестем вовсе не мне, но решил все же задать вопрос.

— Подполковник, а ты знаешь о таком прокуроре. Решетов Пётр Сергеевич? Генерал-полковник, из генеральной прокуратуры?

Сибирцев вдруг замер, резко развернулся ко мне, лицо приобрело наряженное выражение, нахмурился.

— Почему ты спрашиваешь?

— Мне нужно.

Он отвёл меня в угол и очень тихо объяснил:

— Страшный человек. Выступает обвинителем на процессах, где выносится всегда высшая мера. Измена родине, теракты. Говорили, что он любое дело может довести до «вышки». Почему ты о нем вдруг заговорил? Я тебе скажу, Олег… — он помолчал, оглянулся, словно боялся, что нас подслушают. — Ни один из тех, кто ему дорогу перешёл, не остался безнаказанным. Понял? А все-таки почему ты интересуешься? На тебе прям лица нет, словно у тебя умер кто-то.

— Марина ушла к Решетову. Мне сказали, что он занялся делом Мельникова.

— Ясно, — коротко обрубил Сибирцев, и добавил: — Всё, Олег, Марина для тебя потеряна навсегда. И если ты встанешь между этим прокурором и Мариной, то тебя уже никто не спасёт. Ни я, ни Хорст фон Шмитц, ни твои покровители. Никто. Ты понял?

Я кивнул, а Сибирцев сразу перевёл разговор на другую тему: