Евгений Алексеев – Назад в СССР: Классный руководитель. Том 5 (страница 36)
Врач лишь покачал головой, обернулся к одному из конвоиров:
— Этого в мой кабинет.
Мужчина прошёл дальше по ряду, выслушивая жалобы, или скорее нытье. А я мучительно пытался вспомнить, почему мне так знакомо это лицо. Будто бы я видел его раньше, этого мужчину, но в каком-то ином виде, что ли.
Кроме троих, которых врач выбрал, всех остальных загнали в камеру. И конвоиры повели меня куда-то в глубь левого крыла. Над нами грохотали сапоги охранников, которые обходили территорию на втором уровне.
За дверью медицинского кабинета оказалась толстая решётка, выкрашенная облупившейся белой краской, она намертво перекрывала вход, в ней дверь, которую конвоир открыл ключом из связки, чтобы первым прошёл врач. А перед тем, как пропустить меня внутрь, конвоир снял с меня наручники. И я, потирая натёртые узкими металлическими кольцами запястья, присел на стул.
Сам кабинет отличался, конечно, от обычного в поликлинике — ножки стола прочно привинчены к полу, устланному линолеумом, а не деревянными досками, как в камерах. Металлический стеллаж, выкрашенный белой краской, на полках которого стояли папки, коробки с приборами, лекарствами, сверху закрывали жалюзи из тонкой металлической сетки с навесным замком. Окно, естественно закрыто такой же толстой решёткой, но оно пропускало гораздо больше света, чем в нашей «хате». Мартовские лучи солнца игриво вторгались в это царство несвободы, заставляли танцевать пылинки. Создавали какую-то совсем иную, более приятную атмосферу. Но действовало на меня это все равно угнетающе. Здесь, я ощущал себя ещё более потерянным, униженным, оторванным от своей прежней жизни.
Врач присел за стол напротив меня, выдвинул со скрипом ящик стола и выставил передо мной до боли знакомую баночку из белого пластика с надписью: «Extra Strength Excedrin».
— Не жалко вам зэку такую ценность предлагать? — поинтересовался я с усмешкой. — Из 4-го ведь управления, — взял баночку, повертел в руках и переставил на другую сторону стола.
Он не ответил, лишь вытащил таблетку и налил мне воды из графина в гранёный стакан. Вздохнув, представился:
— Я — отец Юры Зимина, Егор Трофимович Зимин. Запейте, Олег Николаевич.
Я усмехнулся, заглотил таблетку, запил водой. А Зимин в это время как-то очень печально обронил:
— Не знаю, что делать с Юркой. Просит меня, чтобы я узнал, куда вас доставили. Говорит, устрою ему побег. Места себе не находит. Спать стал плохо.
Я едва не поперхнулся водой, с раздражением поставил пустой стакан и посмотрел на печальное лицо врача.
— Ну что за глупости⁈ Выпорите его! Юрке надо готовиться к Олимпиаде. У него впереди блестящая карьера учёного. Он очень талантливый! Ему надо забыть обо мне раз и навсегда!
— Вы — учитель, Олег Николаевич. А не понимаете детской психологии. Они же обожают вас, боготворят. Как они могут забыть вас? Как же так получилось, Олег Николаевич? Вы убили жену. Я понимаю, наверно, были причины. Но ведь лучше стоило развестись.
— Егор Трофимович, я жену не убивал! — горячо вырвалось у меня. — Ее зарезали, когда я находился за тысячи километров отсюда, в ГДР. И когда вернулся, меня вызвали на опознание и арестовали. Следователь сказал, что я якобы организовал это убийство. Но я не делал этого. Поверьте.
— А кто у вас следователь? — нахмурился Зимин.
— Снегирёв. Сказал, что меня обвиняют по статье «умышленное убийство при отягчающих обстоятельствах», и там чего только нет. И корыстный мотив, и жена была беременна, и унижала она меня. Да, все это правда. Жена и зарабатывала больше, и унижала. Но я ничего не организовывал. И я даже не знаю, кто ее зарезал. Хотя догадываюсь.
— Майор Снегирёв на хорошем счету у начальства, — задумчиво обронил врач. — Грамоты, награды. 70 процентов раскрываемости. Правда, почему-то до сих пор только майор. Были какие-то слухи, мол, что-то мутное в делах следователя наблюдается. Но потом все затихло. А какие улики есть против вас?
— Не знаю, Снегирёв ничего об этом не сказал. Только мотив! Чёрт его подери! Видимо, это слова только того мерзавца, который зарезал Люду. Теперь майор требует моего чистосердечного признания. Но делать его не собираюсь! Мотив был, я не отрицаю, но это не значит, что я просил кого-то жену убить!
— Не горячитесь, Олег Николаевич, может быть, следователь разберётся. Все-таки, доказать соучастие очень трудно.
— Судя по тому, как он напористо убеждал меня сделать признание, ничего у него нет.
— Это странно. Очень странно. Скажите, могу я вам как-то помочь? Передать что-то на волю?
— Нет. Некому. Жена погибла, мать умерла. А отцу лучше не узнавать, что сын в тюрьме.
— Понятно. А что ребятам вашим передать?
— Ни-чего-го! — разозлился я. — Егор Трофимович, ну скажите им, что я уже умер, или меня увезли куда-то в Магадан. Пусть привыкают к тому, что меня больше нет!
— Не понимаю, — Зимин покатал желваки, потом бросил на меня взгляд с досадой. — Почему вы так пессимистично настроены? Улик против вас нет. Только слова убийцы? На суде этого будет мало.
— Я думаю, до суда Снегирёв мне не даст дожить, — объяснил я. — Есть у меня предчувствие, что делает он все это по чьему-то заказу. Закопать меня.
— Вот как. Ясно, — протянул врач. — Я понимаю, о чем вы. Но, уверяю вас, я сделаю все, чтобы вы остались живы. Обращайтесь в любое время. Как вас здесь кормят? — вдруг спросил он.
— Отвратительно, — усмехнулся я. — Нет, я знал, что есть такое понятие — «тюремная баланда», но здесь это просто нечто. Хорошо, что хлеба дают прямо горы, иначе тут с голода можно помереть.
— Да, я понимаю, — как-то совсем печально, с горечью, произнёс Зимин. — Воруют. Тащут все, что не попадя. Даже сделали маленький свинарник тут, откармливают поросят. Вроде как из остатков еды, мол, заключённые не доедают. А на самом деле… — он махнул рукой. — Конечно, арестованным свинины не положено. Выращивают на продажу, потом деньги делят. Но я постараюсь проследить, чтобы вас кормили получше.
— Спасибо, Егор Трофимович.
— Какие-то у вас просьбы есть? Может быть, книги вам получить в библиотеке? Она тут очень скудная. Тоже тащут. Но все-таки.
— Не знаю даже. Может быть, Дюма почитал. Маяковского, Чехова, Конан Дойля. Хотя вряд здесь найдётся.
— Все, что вы перечислили есть. Но в спецхране. Это очень ценные книги, выдают только персоналу, под расписку. Но я надеюсь, что смогу их достать.
Зимин подал мне руку, которую я крепко пожал, нажал кнопку под столом. Распахнулась дверь и загремели ключи в замке в решётке.
Когда вернулся в камеру, голова уже совсем прошла, и я присел за стол, в ожидании завтрака. Ждать почему-то пришлось долго. Но когда открылась дверь и вкатили металлическую каталку с кастрюлями, я с удивлением ощутил совсем иной запах, даже какой-то аромат, от которого свело желудок. Выложили вполне съедобные макароны с кусочками мяса, политые соусом. И чай стал выглядеть вполне нормально, и на вкус стал гораздо приятнее.
— О, сегодня у нас пир! — заорал мужик, который по пьянке убил соседа.
Его почему-то звали «быком», хотя внешне он не казался массивным. Но потом я узнал, что так называют тех, кто помогает по хозяйству. На самом деле его звали Константином, но коротко звали «Костян».
— Ух, и картошечки сделали, — Василий уселся перед кастрюлей и потёр от удовольствия руки.
Я наложил себе пюре, мяса, и когда начал есть, вдруг стал ощущать, что душа, как будто, начинает оттаивать.
После завтра нас вывели на прогулку во внутренний двор, сверху закрытый сеткой. А вокруг стояли охранники, наблюдая за нами.
Здесь я увидел турник, шведскую стенку. И решил не просто, как медведи в клетке ходить по кругу, а позаниматься. Подошёл к конвоиру, высокому парню, который лениво наблюдал за нами, курил папиросу.
— Разрешите обратиться? — выпалил я.
Парень с удивлением посмотрел на меня, но пробормотал, чуть заикаясь:
— Р-разрешаю.
— Можно мне позаниматься на снарядах?
— Занимайся, — пожал он плечами.
И я, скинув куртку, остался в одном свитере, вначале размялся, сделал с десяток приседаний, отжиманий. Потом залез на турник и, вспомнив армию, сделал несколько сальто-мортале. Чем явно привлёк внимание остальных зэков. Потом перебрался на шведскую стенку. Сделал там несколько упражнений.
— Крутой мужик ты, — одобрительно проронил Василий, который наблюдал за моими потугами. — Спортсмен. Тут ещё и зал есть спортивный, с настоящими тренажёрами. Может тебе разрешат там позаниматься.
— А бассейна нет, случайно? — отряхнув руки, я подошёл к «смотрящему».
— Нет, чего нет — того нет, — он развёл руками. — Хотя баня имеется, — он хохотнул. — Нас туда завтра поведут, наверно.
И тут нахлынули воспоминания, как мы с Мариной занимались любовью в сауне ресторана «Архангельское», плавали в бассейне, а потом она сушила волосы советским феном, надев на свои роскошные кудри розовую клеёнчатую шапочку. Сердце заныло, защипало глаза. И настроение опять упало.
Но когда вернулся в камеру, вдруг обнаружил под подушкой толстую книжку, с обложкой, обёрнутой газетой. В нетерпении схватив, раскрыл и с радостью прочёл: