Евгений Алексеев – Назад в СССР: Классный руководитель, том 4 (страница 53)

— Он тоже астрофизик?

— Да. Он работать в Центральный институт астрофизики Академии наук.

— Понятно. Я иногда публикую статьи об этом в журналах в своей стране.

— О! Это прекрасно. Если вы написать такая статья здесь, для публикации. Мы быть благодарны.

— Хорошо, будет время, напишу. Кому мне её передать?

— Мой сын свяжется с вами?

Я кивнул, увидев, какой радостью осветилось лицо доктора.

На следующее утро меня действительно выписали. Пока ждал машину, которая должна была отвезти в отель, погулял в парке перед зданием, отделанное красным кирпичом. Оно напоминало старинный готический замок, с двумя остроконечными башенками по краям, арочными окнами. Над входом с дверью, выкрашенной яркой зелёной краской, я прочёл надпись: «Psychiatrische und Nervenklinik». То есть меня держали, строго говоря, в психушке. Поскольку пострадал у меня только мозг, из-за того, что я ударился о пенёк, который торчал в овраге, куда я выкатился.

Подкатила белая машина с длинным плоским капотом, и когда я уселся на сидение рядом с водителем, он молча завёл мотор, и мы довольно медленно поехали по узким улочкам между зданий, которые напоминали город Средневековья, только абсолютно пустой. Проехали мимо длинного высокого здания, где на квадратном пустынном дворе я увидел чашу фонтана. Все это походило на университетский городок — кампус. Наверно, доктор Хансен очень хотел продемонстрировать мой уникальный случай возвращения к жизни студентам, но я счастливым образом избежал участи экспоната.

Ехали мы недолго, но машина постоянно поворачивала на улицы, которые меняли интерьер, то узкие, с жилыми домами по краям, больше напоминающими спальный район Москвы, то на брусчатку рядом с эстакадой, отделанной кирпичом. Свернули на длинную прямую улицу, проехав мимо медленно тащившего вагоны красно-желтого трамвая.

Наконец, выехали на Фридрихштрассе — торговую артерию Берлина, где все первые этажи заполняли высокие витрины магазинов. И затем на улицу Роза-Люксембург-штрассе, по сторонам которой тянулись разномастные, то с гладкими фасадами, то отделанными грубым камнем, то кирпичные, но одинаковой высоты здания, построенные впритык друг к другу, как в любом европейском городе, где ценится каждый дюйм земли.

Потом узкая улица перешла в широкий бульвар, и на фоне сереющего неба прорисовалась голубая глыба 40-этажного здания отеля, и торчащая за ним телебашня.

Машина остановилась на парковке и шофёр, который молчал все это время, произнёс одну фразу: «Wir sind angekommen».

Я поблагодарил его и направился к входу в отель. Поднялся в свой номер, и Брутцера я там не нашёл. Возможно, он уже уехал в театр. Решил принять душ, смыть этот противный запах больницы. По времени я ещё успевал на завтрак, и, хотя я успел поесть в столовой клиники, все также ощущал чувство голода. Мой организм постоянно требовал энергии, иногда меня это даже пугало.

Но когда поднялся на тридцать второй этаж, и вошёл в ресторан, увидел, что мои ребята сидят за столами, и за одним уминал что-то из большой тарелки Брутцер.

И тут все они замерли, увидев меня. Шум отодвигаемых стульев, топот шагов. Ко мне бросились все с такой скоростью, что это даже напугало меня. Первой подбежала Ксения, бросилась мне на шею, прижалась, будто я вернулся с фронта. Оторвалась на мгновение, и я увидел, как у неё по щекам текут слезы.

— Олег Николаевич! — она прижалась к моей груди, и я чувствовал, как колотится её сердце.

— Да все в порядке, Ксения, — я попытался оторвать девушку от себя, ее чувства смущали меня.

Они все обступили меня, загалдели, заулыбались, так что пришлось призвать их к порядку, на нас уже начали оборачиваться другие посетители ресторана. Ко мне пробился Брутцер, мы обнялись и он, отодвинув меня, взглянул с шутливой мрачностью:

— Ты когда помирать прекратишь?

— Когда ты к этому привыкнешь.

— А ведь они все уже подготовили, — с печальной задумчивостью Брутцер качнул головой.

— Подготовили в театре?

— Да нет, мон шер ами, не в театре. Подготовили перевезти твоё тело на родину. Все, как обычно. Цинковый гроб, документы.

На мгновение у меня пробежал холодок по спине, я вдруг представил, что мог очнуться в запаянном цинковом гробу, и уже не смог бы выбраться и вернуться к жизни.

— Жене моей звонили?

— А то. Конечно, все её сообщили, объяснили.

— И что она сказала на это?

— Сказала: «Пакуйте и везите». Не очень-то она сильно огорчилась.

— Ну, так, зачем ей огорчаться? Приеду, она там небось цветник из любовников уже развела.

— И чего ты её не убьёшь, амиго?

— Так я ж буду первым подозреваемым, — я продолжил этот шутливый диалог.

— Да, это верно, — согласился Брутцер, задумчиво почесал нос. — Но я бы на твоём месте все равно её убил. Лет через семь выйдешь. И полная свобода.

Но я не стал продолжать этот неприятный для меня разговор.

— И как наши детки?

— Отлично. Хорошо кушают, гуляют, играют.

Он вздохнул, похлопал меня по спине и повёл к своему столику. Усадил. И я подождал, когда подойдёт официант, чтобы сделать заказ. Минуты через две он уже появился вновь, выставил передо мной огромное блюдо с кусочками мяса, залитые острым соусом, с тушёной квашенной капустой, картофельным пюре, хорошо подрумяненные кусочки бройлера: крылышки, ножки. На столе перед Брутцером уже стояла корзинка, заполненная свежими булочками, от которых исходил такой невероятно приятный аромат свежей сдобы, что хотелось схватить одну из них и впиться зубами. Но официант притащил дополнительно такую же корзинку, но там уже лежали пончики, крендельки, и вся эта роскошь предназначалась одному мне, хотя хватило бы человек на пять. И также официант выставил кофейник и большую стеклянную кружку с пивом.

— А как с театром? — спросил я, утолив первый жгучий голод.

— Нормально все. Репетируем. Ты сегодня сможешь с нами участвовать?

— Конечно, смогу. Врач сказал, что я в прекрасной форме.

Брутцер оглядел меня, недоверчиво покачал головой.

— Не знаю. Не знаю. Я пару раз был в твоей клинике. Душераздирающее зрелище, скажу я тебе. Ты понимаешь, да? Ты лежал, вытянулся, бледный, холодный. Чисто мертвец. Извини.

Он бросил на меня изучающий взгляд, словно пытался понять, реально я сижу перед ним живой, или это мой призрак.

— Эдуард, не смотри на меня, как на ходячий труп. Меня в клинике проверили, — отчеканил я. — Все, что могли. И физическая форма, и мозги у меня в порядке. Я буду участвовать в репетиции, буду играть.

— Ну ладно, — Брутцер чуть нахмурился и вновь углубился в салат, запивая пивом.

После завтрака нам опять ждал автобус, куда загрузились все ребята. И я уселся на переднее сидение после шофёра. Заурчал мотор, и мы вновь выехали на широкий бульвар Карл-Либнехт-штрассе, который перешёл в Дворцовую площадь, миновали дважды Шпрее, оказались на Унтер-ден-Линден, но после Цейхгауза мы не свернули, а покатились дальше, мимо красивейшего, выполненного в старинном стиле, с колоннами, здания университета Гумбольдтов, по узкой Университетштрассе, которую с двух сторон сжимали здания в стиле классицизма. Эта центральная часть Берлина — район Mitte, казалось, выглядела, как старинный европейский город, но я знал, что все это лишь «новодел», призрак прошлого, которое пытались восстановить.

И вот мы, наконец, выехали на набережную Шпрее, и я издалека увидел между домов угол театра с входом, который выделялся высокой серой крышей в виде колпака. Пересекли по широкому мосту Шпрее, по которой шёл теплоход, на верхней палубе сидело несколько человек. И вот, наконец, наш автобус остановился на парковке.

Мы прошли мимо центрального входа в театр, украшенный портиком с колоннами, мимо стены с афишами, где я заметил плакат с нашим спектаклем. И оказались у служебного входа.

И вот я вышел на сцену, и сердце застучало в груди так сильно, что отозвалось болью в рёбрах. Зрительный зал, выполненный в стиле барокко, поражал роскошным убранством, с партером, двумя ярусами, с выступающими изогнутыми балкончиками, украшенными резьбой и позолотой. Верхний ярус поддерживали колонны, переходящие в мраморные скульптуры. Из живописного плафона с потолка свисала огромная хрустальная люстра

Я спрыгнул вниз, прошёлся между рядами кресел, обитых ярко-красным бархатом. Забежал на первый ярус, взглянул оттуда в зал. Добрался до самого верха — галёрки — оттуда открывался такой завораживающий вид, что голова закружилась.

Когда вернулся вниз, у меня дрожали руки, и ноги ослабели до такой степени, что пришлось присесть в кресло на первом ряду. Рядом оказался Брутцер.

— Что? Впечатляет?

Я только тяжело вздохнул. Конечно, я бывал в этом театре несколько раз, смотрел постановки, но тогда я находился в зрительном зале и от меня никто ничего не требовал. А здесь я должен буду выйти на сцену перед этим шикарным залом. Словно на эшафот.

— Да, красиво, — выдавил я из себя, чувствуя комок в горле, откашлялся и более уверенно сказал: — Ну, давай репетировать.

Я собрал все силы в кулак, поднялся на сцену. И вновь у меня закружилась голова от моря невыносимой красоты этого зала, который рождал воспоминания о театрах прошлого, когда в ложах, украшенных обильной резьбой и позолотой, могли сидеть и члены царского фамилии.

— Да, кстати, я тебе не сказал, — голос Брутцера, который словно подкрался ко мне, заставил вздрогнуть. — Мы теперь под живую музыку репетируем.