Евгений Алексеев – Назад в СССР: Классный руководитель, том 4 (страница 50)

— Но за что вы заточили моё сознание здесь? — воскликнул я в отчаянье. — В чем я провинился? За какие проступки, преступления?

— У нас нет понятия добра и зла, человеческой морали. Мы соблюдаем кодекс нетронутого пространства. Вот и все. Теперь нам нужно добиться того, чтобы реальность, разрушенная вашим присутствием, восстановилась везде.

— А зачем вы все это мне говорите, если я забуду об этом?

— Об этом вы не забудете. Вы будете помнить только это. Оно будет рефреном вашего вечного существования.

Очертания его задёргались, словно кто-то, щёлкнув реле, отключил электроэнергию, контуры фигуры в комбинезоне начали размываться, и растворились в воздухе. Я стоял, не шевелясь, погруженный в бессильное отчаянье приговорённого к пожизненному заключению, когда знаешь, что останешься в этом месте навсегда, никогда не выйдешь на свободу. Проблема состояла в том, что моя жизнь закончилась и лишь сознание, призрак его, продолжал жалкое существование в крошечном пространстве, окружённом невыносимой тьмой, в которой жили жуткие существа.

Медленно переставляя ноги, доплёлся до большой комнаты. Достал с полки томик Чехова. Присев на кровать, раскрыл, начал читать пьесу. Каждая фраза вливалась в меня, как музыка, доставляя наслаждение, но я тут же забывал, о чем читаю. И в какой-то момент я в отчаянье опустил книжку на пол. Хотелось разрыдаться, заорать, забиться в конвульсиях. Но меня никто не услышит, не пожалеет.

Я с трудом поднял тело, сделал шаг к стеллажу, достал пластинку. Поставил на проигрыватель. Тонарм опустился, полилась приятная мелодия, бархатный баритон стал петь, но я не понимал ни слова, и тут же забывал, что слышал секунду назад. Схватив с проигрывателя диск, расколотил о стену. Он рассыпался на чёрные блестящие осколки, усыпавшие серый палас.

А я без сил опустился на кровать, распластался на спине, уставившись в потолок, люстру из трех рожков, похожих на… чёрт его знает на что похожих.

И передо мной вспыхнуло видение девушки. В толстом сером свитере. Она держала на руках что-то белое с черным. Да, это щенок, вислоухий щенок сеттера. Я подарил его Марине. Марина! Дорогая моя, любимая, девочка моя! Внутри меня будто забил тёплый фонтан, согревая, заполняя радостью и счастьем. Я хочу вернуться к тебе. Я не могу без тебя!

Я зажмурился изо всех сил, и по лицу скатились горячие слезы. Потом открыл. И вдруг увидел, что лежу на кровати в больничной палате, окутанный датчиками. Мерзко пищит какой-то прибор на стене. Поднял руки, болело плечо, но это было мои руки, молодые, мускулистые. Пошевелил пальцами ног, да я тоже их чувствовал. Болела голова, но я ощущал боль, звуки, едва заметный запах хлорки, и устойчивый и резкий — лекарств.

Рядом с моей койкой я увидел полноватую женщину в белом халате, шапочке. Она дремала, опустив голову. Но вдруг подняла её, увидев меня, встрепенулась. Глаза распахнулись. Она вскочила с места и убежала. И через пару минут в палату вошёл в голубом халате невысокий мужчина, с сильными залысинами, с седой щёточкой усов и бородкой.

— Я — Томас Хансен, ваш врач. Как чувствовать себя, Герр Туманов? — спросил мягко, с акцентом.

— Нормально. Вот, плечо побаливает, дышать глубоко тяжело, грудь болит. И немного затылок.

Он отодвинул со скрипом стул, присел, сжал левое запястье моей руки, взглянув на круглые часы на руке, просчитал пульс.

— Это чудо, — выдохнул он. — То, что вы прийти в себя, это невероятно.

— И сколько я был без сознания?

— Вы быть кома. Неделя.

Я огорчённо присвистнул. Столько потерянного времени. Ребята, наверно, уже уехали домой. И мы так и не сыграли в «Берлинер Ансамбль».

— Вы огорчены? — он грустно улыбнулся. — Вы быть кома, импульсы мозга — ноль, мы провести два теста на апноэ, вы не дышать без аппарата. Физически вы быть мёртвый. По нашим правилам мы должны были зафиксировать вашу смерть, и отключить вас от аппаратуры. Но фрау Дилмар запретить. Вы понимать?

Из всего того, что сказал доктор, я понял лишь одно — Эльза жива и здорова.

— Да, я понимаю. А что до этого произошло? Я не помню.

— Не помнить? Это естественно. Вашу машину сбить грузовик. Но вы, видимо, до этого успеть выскочить. Но ударились головой, потерять сознание. Впасть кома. Мы даже не снабжать еда через зонд. Потому что у вас не работать пищеварение. Только вводить глюкоза. Хотите кушать?

— Ужасно хочу. Просто голоден, как волк. Сожрал бы слона.

— Слона у нас нет, — он улыбнулся, похлопал меня по руке: — Но еду вам сейчас принести. Это будет немного. Надо проверить, как у вас работать желудочно-кишечный тракт. Вы понимать? Нельзя рисковать.

Когда он ушёл, я присел на кровати, огляделся. Теперь все приборы за моей спиной показывали цифры, бежали графики. И я представил, как здесь ничего не отображалось. Длинные горизонтальные линии. И меня бы в гробу перевезли обратно в Союз. Как я смог вернуться?

Распахнулась дверь, скрип колёс. Появилась медсестра в белом халате. Она катила впереди себя металлическую тележку, уставленную тарелками, источающих такой невероятно сильный запах еды, что рот свело болью от выступившей слюны.

Она с лёгкой улыбкой поставила передо мной столик, выставила несколько тарелок. Чашечку с какой-то жидкостью, из которой я начал жадно пить. Схватил вилку и нож, разрезал кусочек мяса, положил в рот и зажмурился, ощутив его невероятно пряный, мягкий вкус.

— Не торопитесь, Герр Туманов, — сказала женщина. — Тщательно жуйте.

Если я реально целую неделю ничего не ел, то естественно, жутким голодом разрывало внутренности, хотелось есть и пить, без конца. И с едой я расправился очень быстро. Откинувшись на подушку, постарался вспомнить то, что произошло со мной, когда я возвращался в Берлин на новой машине. Я успел распахнуть дверь, выкатился. И услышал страшный грохот за спиной. А потом все — полная тьма. И это страшное видение моей квартиры, где оказался заперт призрак моего сознания. Я вспомнил первый фильм «Битлджус» о семейной паре, которая утонула в автомобиле и стала призраками в собственном доме, где никто их не мог увидеть, кроме одной странной девочки. Одну из ролей там играл совсем юный Алек Болдуин. И почему-то этот фильм, черная комедия, вызывал у меня неприятное чувство. Люди погибли, оказались в западне, в ловушке.

Опять хлопнула дверь, и я уже решил, что вернулась медсестра, и жутко захотелось попросить её принести ещё что-нибудь поесть, хотя бы какую-нибудь булку, бутерброд с кусочком сыра или колбаски, варёной розовой, да просто кусок хлеба.

Но в палату в наброшенном на плечи белом халате, вошла летящей походкой Эльза. Остановилась, замерев у края моей койки. Изучающим взглядом обвела меня, а я лишь смущённо улыбнулся. Потом глубоко вдохнула, выдохнула. И отодвинув стул, присела.

— Олег, я не могла поверить, что вы пришли в себя. Когда мне позвонили, я решила, что это шутка, розыгрыш.

— Эльза, я рад, что вы не пострадали.

Она замолчала, с грустной улыбкой изучая меня.

— Я в порядке. Олег, почему вы не отвернули машину на обочину?

— Ну, потому что боялся, что грузовик врежется в вашу машину.

— Это поразительно. Вы удивительный человек. Вместо того, чтобы спасать себя, решили спасти меня.

— И что? Машина моя вдребезги? Теперь придётся всю жизнь за неё выплачивать?

У неё приоткрылся рот, заморгала, видимо, поначалу даже не понимая, что я сказал.

— Какая машина? Как вы можете шутить! — с досадой воскликнула она. — Вы — национальный герой. Я успела отвернуть машину. Но за мной ехал автобус с детьми. Со школьниками. Вы понимаете? Ваша машина защитила их. Грузовик протащил её, но остановился. И дети не пострадали, — её голос дрогнул, сорвался, повлажнели глаза, ресницы, по бледной щеке скатилась слеза.

— А ребята мои, вы их домой отправили?

— Нет, — Эльза покачала головой. — Мы продлили им визы, возили по экскурсиям — по Берлину, в Дрезден, Лейпциг, в Потсдам. А ваш друг Брутцер проводил репетиции в «Берлинер Ансамбль». Да! Ксения создала замечательную линию одежды. Макс Кляйн в полном восторге. Сейчас эти платья сошьют и представят вначале у нас, а потом на ярмарке в Лейпциге.

— Значит, все нормально, — вздохнул я.

Мне самому хотелось поехать на экскурсии, в галерею Дрездена, репетировать в театре Брехта. Но, увы, все прошло мимо меня. Но я не мог жаловаться. Моё сознание вернулось в тело, оживило его. Надолго ли?

— Эльза, а если бы я не пришёл в себя?

Она вздохнула, а я взял её руку, приложил к своим губам. Я не знал, как выразить ту благодарность, которую испытывал к этой женщине. Не понимал, почему она так заботится обо мне и ничего не требует взамен. Может, я — бездушный истукан, который не отзывается на её призывы? Но она даже намёком не обозначает то, что ей нужно. Если бы не Марина, не мои чувства к ней, я бы сам предложил Эльзе отношения. Но я видел у неё на безымянном пальце левой руки обручальное кольцо — у европейцев они носят кольца так. Но она никогда не говорила о муже, о своей семье.

— Я не могла быть уверена, что вы вернётесь, но для вас все равно сделали послабление. Вы — национальный герой нашей страны. Эрих Хонеккер подписал указ о награждении вас орденом Дружбы. Плюс медаль за спасение людей. Вы вернулись и это главное. Выздоравливайте.