Евгений Алексеев – Назад в СССР: Классный руководитель, том 4 (страница 24)
И каждая бросала передо мной какую-то карту из тех, что я увидел у Жанны и Ани. Разноцветные картонки складывались в высокий домик, разлетались словно птицы, и вновь выкладывались в странные, причудливые цепочки, то в виде креста, то в виде пирамиды. Лица певиц то мутнели, то проявлялись, и, кажется, я узнавал в них то Ксению, то ее мать Ольгу, то Эльзу. И тут на передний план вышла моя Марина, и душу залило тёплой волной нежности, и мне захотелось выскочить на эту арену, схватить ее в охапку, прижать к себе.
С лязгом отошла дверь купе, заставил вздрогнуть резкий окрик:
— Туманов! С вещами на выход!
Я аж подскочил на полке, уставился в изумлении на стоявшего в проёме седого КГБ-шника. С широкой ухмылкой на физиономии. По которой мне жутко хотелось треснуть. Руки подрагивали, и ног не ощущал.
Брутцер тоже проснулся, медленно присел на полке, почесал голую грудь с редкими курчавыми завитками, и мутным сонным взглядом посмотрел на мужчину.
— Давай в шахматишки перекинемся, — предложил тот. — Мишаня сказал, что у тебя первый разряд? А я — Григорий Иванович Селиванов, — он протянул мне руку лопатой, и я заметил, что у него на правой руке нет фаланги безымянного пальца, на конце черный резиновый колпачок. — Кандидат в мастера спорта по шахматам, — добавил с нескрываемой гордостью.
Я бросил взгляд на часы и понял, что спал я довольно долго, время уже к ужину.
— Мне в вагон-ресторан надо, — сказал я спокойно. — Ужин ребятам организовать.
— Ну давай, давай, — миролюбиво согласился КГБ-шник. — Потом к нам в купе приходи сыгранём, — он хлопнул в ладоши, потёр, словно речь шла о хорошей попойке, а не партии в шахматы. — И свою эту малипуську не бери. У нас своя доска имеется. Чемпионская.
Он развернулся и ушёл. А я поймал снисходительный взгляд Брутцера, мол, испугал он тебя.
В вагоне-ресторане меня вновь приняли очень любезно. Правда, за стойкой уже обнаружилась другая раздатчица. Молодая девушка с толстой косой цвета спелой пшеницы, обёрнутой вокруг головы, как короной, глаза с поволокой, прозрачные, как голубые топазы, выпуклые округлые скулы, маленький ротик, аккуратный прямой носик. Красотка. Взяв мои талоны, выложила меню, теперь уже с названиями, напечатанными по-немецки, с русским переводом. Vorspeisen (закуски), Suppen (супы), Hauptgerichte (основные блюда), Beilagen (гарниры), Desserts/Nachspeisen (десерты), Getränke (напитки). И я заказал айсбайн — свинную рульку с жареной корочкой, с брусничным соусом. Гарнир — гречневую кашу.
— А себе я могу заказать вот это? — поинтересовался я. — Грюнколь (тушёная капуста с колбасками и кудрявой капустой).
Я обожал это немецкое блюдо, но, разумеется, в этом времени ещё ни разу не смог попробовать.
— Конечно, — девушка очень любезно улыбнулась, аж на душе стало теплее. — Что будете заказывать из напитков?
— Мне кофе, если можно. Ребятам — компот и чай. Из десертов вот это, я ткнул в название, которое мне было очень знакомо. — Pfelstrudel (яблочный штрудель с ванильным соусом).
— Можем подать вам пиво.
— Нет, спасибо.
Подумал, что пусть Брутцер заказывает. Он разбирается, а я закажу какую-нибудь фигню.
Возвращался я в наш вагон уже заметно повеселевшим, мурлыча под нос песенку «Ежедневно меняется мода», и встреча с чекистами перестала казаться мрачной и опасной.
В купе чекистов было накурено так, что едва я вошёл, как тут же задохнулся в надсадном кашле. Григорий Иванович сидел с настоящей закруткой с махоркой. Я ощутил это по тяжёлому, землистому вкусу, вообще мало похожему на табачный.
— Извини, Туманов, — сказал он. — Привык, понимаешь, в войну такое курить.
Затушил толстую самокрутку в стеклянной пепельнице и взял с полки рядом с собой деревянную, лакированную складную шахматную доску.
— Ну пойдём в моё купе, а здесь проветрим.
Купе главного чекиста оказалось таким же двухместным, как у нас с Брутцером, но явно Григорий Иванович обитал тут в одиночестве. В углу на крючке висел двубортный полевой китель защитного цвета с множеством наградных планок, из которых я смог опознать медали и за взятие Вены, Берлина. Погоны с двумя просветами и двумя большими звёздочками. Я ошибся, главный чекист оказался подполковником.
— Ну давай, садись, — он раскрыл доску, выложил аккуратно изящные выточенные из дерева и покрытые лаком фигуры. — Как моему гостю, даю тебе фору — будешь белыми играть.
— Хорошо, — спорить с главным чекистом я не стал.
Мы быстро обменились пешками, слонами. Селиванов действительно играл отлично, но слишком самонадеянно. Видно, сразу решил, что я против него — младенец. Когда начал вырисовываться эндшпиль Карпов-Спасский, я пожертвовал ладьёй:
— Ладья, Д2-Д8.
— Зря, Туманов, зря. Слон Е7-Д8. Съел твою ладью, — он демонстративно снял фигуру с доски, повертел в руках. — Переходить не хочешь?
— Нет. У меня ещё одна есть. Мне хватит. Ладья F1-D1.
— Не выпендривайся, лучше сдавайся, Туманов. Конь А6-B8. Никуда ты не пройдёшь.
— Слон Е3-С5.
— Ладья F8-H8. Ну что взял ты меня?
— Ладья D1-D8.
— Ну ты подставился, Туманов. Съел твою ладью нафиг. H8-D8.
Селиванов так и не понял, что я загоняю его в ловушку. Он видел лишь на один ход вперёд.
— Слон С5-Е7.
— Да ладно, Туманов. Я же уйти могу. Король G7-H7.
— Ферзь E6-F7. Съел пешку.
— А я сюда, — совсем не уверенно сказал чекист, уже осознавая, что проиграл. — Король H7-H8.
— Слон Е7-F6. Шах и мат.
Чекист замер, потом расслабленно откинулся на стенку купе, сглотнул, так что кадык на худой морщинистой шее подскочил и опустился. И вновь наклонился над доской.
— И что это? — поинтересовался он, подняв на меня взгляд своих пронзительных темных глаз, от которых стало не по себе, аж ледяная змейка скользнула вдоль позвоночника.
— Эндшпиль Карпов— Спасский. Карпов выиграл. 74-й год.
— Ну ты значит меня, как Карпов уделал? Ну маладца.
Я заметил, что он расстроен. Вытащил из сетки на стенке купе плоскую флягу, открутив крышечку, сделал пару глотков, распространив приятный запах хорошего коньяка.
— Ладно, теперь я — белыми.
Он быстро расставил фигуры с мягким стуком на доске и выставил белую пешку:
— Пешка E2-E4
— Пешка С7-С5.
Теперь Селиванов задумывался дольше, иногда я даже хотел ему намекнуть, чтобы он поторапливался. Шахматных часов у нас, разумеется, не было, но у меня уже въелась в мозги структура любой партии. Чтобы на каждый ход уходило времени не больше, чем нужно.
Наконец, у нас обоих остались только пешки, по одному слону, и ферзи. Но белые явно были в невыгодном положении, хоть Селиванов и сгрудил их в одном месте, а мои черные оказались разбросанными. Но я уже видел нечто похожее на эндшпиль Фишер-Спасский. И мы разыграли игру в кошки-мышки с ферзями.
— Ферзь С3-Е3, — сказал он. — Сожру сейчас твоего ферзя-то. Уходи.
— Ухожу. Ферзь Е4-С2.
— А я опять к тебе. Жить без твоего ферзя не могу, — ухмыльнулся Селиванов. — Ферзь Е3-D2.
— А я опять уйду, — сказал я, переставляя своего ферзя. — Ферзь С2-B3.
— А я сюда ферзём. D2-D4.
— А мы вот сюда офицером. Слон F5-D3. Шах.
— Шах? А мы сюда… — он взял с доски короля, но так и замер, понимая, что это не шах, а уже мат. И уложил фигуру на бок. — Сдался. Положил ты меня на обе лопатки. Врёшь, что первый разряд. У тебя повыше моего.
Он откинулся на стенку купе и посмотрел на меня так пронзительно, словно рентгеном прошёлся, аж пробило жаром.
— С такими способностями и всего только учитель в школе.
— Я пока завуч. Хотя с новым директором вряд ли останусь.
— Да, Степан Артемыч — мужик сурьезный. Всю войну прошёл. Член партии с 1945-го года! Это тебе не хухры-мухры.